Книга Младший сын, страница 149 – Илона Якимова

Не знаю, с чего я решил, что эти — те самые, но очень оно было по чутью. И поначалу держал еще в уме, что надо бы оставить пару пленных для распросов, бил не насмерть. Первого снял с седла из «щеколды» — не зря же полгода толковал через арбалет с призраком первого графа, перезарядил левой, но стрелять снова было уже недосуг, пришлось отмахиваться правой от нападавших. А те перли скоренько, словно ждали именно нас, хотя я и предполагал, что подобная честь здесь оказывается людьми Скупца каждому проезжающему.

«Щеколду» пришлось вернуть на крюк у седла и вынуть бастард. Клинок лег в ладонь, как родной, спасибо Францу, благослови его Бог.

Посейчас помню то чувство, то удивительное ощущение.

Я был как волк-сеголеток, почуявший свежую кровь, волк, которого отродясь держали в зверинце и кормили тухлятиной. А тут — вот оно, плоть. Я потерял себя самого — и обрел одновременно. Священник Джон Хепберн, соблюдавший пасхальный пост и обет целомудрия в Хермитейдже, в самом грешном месте Приграничья, исчез, словно его и не было. Его место во мне занял тот Джон Хепберн, unblessed hand, которым я был рожден и крещен. Мать оказалась права, благодать погибели никуда не ушла с правой руки. Мне не было больно за проливаемую мной чужую кровь. Я отрешился от любви Христа, берущего на себя все земные страдания, я сам стал воплощенная смерть. Пьянящее, пугающее чувство — и искусительное. Я не ощущал жала стыда и совести. Мне не было дела до ада, рая, чистилища, первородного греха и Каинова, неискупаемых прегрешений. Я был весь — здесь и сейчас, в одном мгновении полно принадлежащий тайному зову холмов моей родины, угодный Господу, как есть, целиком. Я был животное, не человек.

Вокруг меня также кипела резня — свора Хермитейджа против лохвудских. Двое нападавших сдернули меня с седла, одному я разбил лицо рукоятью бастарда, и он отвалился, заорав, а со вторым мы схватились. Спроси меня, как он выглядел… да я и не видел совсем. Зачем и когда рассматривать человека, который хочет тебя убить? Однако unblessed hand в том и нуждалась — чтобы я не думал. Впервые я так полно отпустил себя на свободу, впервые так ярко вокруг меня пахло смертью. Неблагословенная рука жила своей жизнью, не слишком считаясь со мной. Тот, кто дрался против меня, был явно озадачен, встретив серьезный отпор от хрупкого мальчишки, которого надеялся свалить одним щелчком. Он дважды пропорол мне дублет, пробив и джек на груди, но не добрался до тела. Левый рукав повис клочьями, а я всё оставался невредим. Он дрался так, словно ненавидел меня лютой ненавистью — именно меня. С каждым новым ударом, который блокировал я, он сатанел все больше, и в том была его смертельнейшая ошибка.

— Мать твою и Царицу Небесную, однако, во все дыры!..

Тут-то Господь в моем лице и покарал его за богохульство. Божба в бою неминуемо несет смерть, ибо отвлекает от врага. Бастард влетел ему в грудь — я смотрел на рукоять меча так, словно то была не моя рука — и, рассекая бесполезный джек, разрубив связки и сухожилия тела, пошел влево и вниз. Не застревая, как в убойное мясо, как в жирный речной ил, как в чернозем, которым плоть вскорости и станет — беспрепятственно.

Я сразу понял, что убил. Слабый свет небесный померк в его глазах, лицо стало серым, на меня хлынула кровь, когда с усилием я вырвал бастард из раны — и возвратное движение клинка, казалось, вырвало из тела также и душу. Одним ударом я вскрыл ему и грудь, и живот. Совершенное творение Господне сделалось омерзительным куском мяса, начиненным, как червями, теплыми потрохами, которые и вывалились из глубокого разреза в брюхе — гнилое содержимое, добыча дьявола. Никогда бы не поверил, если бы не совершил, не видел сам, какие ужасающие раны способна нанести неблагословенная рука. Мертвый, он повалился вперед, на меня, марая в крови, желчи, слизи, и я сбросил с себя тело, полный омерзения. Неблагословенная рука упилась кровью и утомилась. Отвращение, теперь я чувствовал только отвращение.