Онлайн книга «Младший сын»
|
И мы спустились шлифовать проповедь — меж Колодезной и башней Дугласов на берегу Хермитейдж-уотер хватало места вполне. С ночи подморозило, под ногами похрустывал лед, настывший на бурой прошлогодней траве. Шаги и отскоки, фигуры смертельного танца, перехват меча за лезвие… Франц в поле был проворнее иного молодого, и вцеплялся в мой клинок, как рак, разработанной клешней ландскнехта — поди вырви обратно. Потом, много лет спустя, в Сент-Эндрюсе, в замке, в библиотеке у деда нашел я Тальхоффера и сунул ему в рыло — он только захихикал. Понимал. А сейчас изрядно повозил меня по сырой апрельской земле. Руководства по пешей борьбе он также изучил довольно, но все на практике, в строю — и сейчас я дважды успел уйти от захвата клинком за шею сзади, на третий раз он почти меня придушил, святой человек. На тот третий раз свалил с ног, но мне удалось увернуться от добивающего удара сверху: — Эй-эй, ты хочешь, чтоб я лишился единого доброго дублета? — Кто желает сохранить в чистоте одежды, а тело в целости — тот более проворен. О да, среди ударов он проповедовал. Боюсь, и я подхватил эту пафосную привычку от него. Господь ты мой Бог милосердный, какие чудные два бастарда разыскал в оружейной Караульни опытный Франц! Это же песня — как лежали в руке те клинки. Никогда с той поры не брал я больше в руки деревянного тренировочного оружия — до самого приезда в Сент-Эндрюс. Но теперь надо было каждый миг помнить, что проповедь может окончиться кровавым причастием… ведь с деревянными-то мы не церемонились. Но если я ожидал осторожности от Франца, так просчитался — он и не думал о моей безопасности, поглощенный качеством боя. Затем о безопасности перестал думать и я. Вообще думать о чужой безопасности в Лиддесдейле — последнее дело. — Всё! — выдохнул я, когда перед глазами поплыли темные круги. — Я всё, Франц… И тогда он махнул клинком, указывая вниз, под уклон. Я сполз по мокрому склону вниз, горстью захватил желтую ледяную воду, обтер лицо. Тут, на берегу реки, спустясь от Караульни к самому краю, можно было разговаривать не как за боем, а — внезапно понял я — чтоб никто не подслушал. Шум бурого потока превосходно слизывал слова с губ, не допуская их долететь до чужих ушей. — Нашу нынешнюю схватку надобно описать, у меня родилась, — Хальс воздел перст, — мысль! Но звал я тебя сюда не за этим. Местные думают, что я не разумею вашего наречья достаточным образом, они, даже скрываясь, со мной бывают неосторожны. «Пегая сука взволокла нам на шею троих щенят, черного, слепого да рыжего. Приблудного придавили, а с этими что?» Говорит это тебе что-нибудь? Мать была седой, это верно. А слепой, стало быть, Уилл? — «Кошель на слова развязался, вот его и подзатянули. А нечего! Меньший сам в конурку ускачет, серенький. Нам здесь новых метел не надобно. Высунется — на нож наденем». Красноречиво, что и говорить. Словно я посредством этих слов ненароком провалился в чью-то живую, не очень чистую душу, а ведь их было довольно, тех душ, вокруг нас, тех самых, кого я полагал своей паствой. Паства. Да тут как бы не сожрали. — И… — Да, Франц? — Я бы на твоем месте не ходил нигде без охраны, сын мой. Ты один во льву рыкающем. Все-таки он довольно забавно пользовался нашим языком. |