Онлайн книга «Младший сын»
|
И снова я думал о семье. Что я знал о нас, кроме того, что знал о себе? Однако же я — не они. Я думал о мужестве — чем оно в Долине отличается от мужества рыцаря, мужества монаха, мужества мужчины. Мое мужество изначально было ведь в том, чтобы стать рыцарем — и не позволили. Затем я сам отказался от мирского рыцарства из любви к брату, из стремления уберечь его брак. Я себя оскопил — и в парадоксе этом было, как казалось мне, мужество. Но все напрасно. Пришла смерть и сняла жатву. Почему не меня? Почему я принужден продолжать поиски? Кем мне нужно стать, чтобы стать собой? Уверен, Патрик не задумывался о подобном ни разу в жизни. Уилл считает себя мужчиной просто потому, что таковым родился. Оба они состоят из тех же веществ и элементов, что и я, рожденные от тех же родителей, так почему же мы так различны? Нравится или нет, а от полусредних никуда не деться. У меня больше нет других братьев. Надо как-то дальше жить с этими. Если было в Адаме то, что горело ярко, если оно погасло во мне от боли, то те же искры должны быть и в них — в хамстве и грубости Патрика, в безволии Уилла. Надо только найти, разжечь… и использовать. Слабое место Уильяма в желании собственной значимости, а у Патрика? Мастер Хейлс ведь покрепче мастера Уилла. А у меня? У меня вовсе нет слабых мест. Все, что любил, я уже потерял. Совсем стемнело. Я вышел из часовни, запахивая на ходу плащ, заглядевшись на сигнальные огни, цепями растянувшиеся по стрелковым гаралерям Караульни. Нечто подобное мечтал я раздуть и в подвластных душах. Длинная серая тень метнулась вбок, к стремнине, едва я вывернул за оградку кладбища — и исчезла еще прежде, чем я смог понять, что это такое. За мной, оказывается, следят. А наутро меня разбудил Франц. Нельзя сказать, что я был этому очень счастлив. За неделю в Караульне я устал не меньше, а больше, чем за неделю в монастырской же кузне. При воспоминании о кузне тут же заныли плечи. Напроситься, что ли, к Кроу помахать подмастерьем? Не поймут. Тут я не монах, а епископ. Да и епископ непутевый какой-то, без денег, без власти, без паствы. Впрочем, как то сказал отец Брайан? Исповедовать и крестить? Паства там, где ты жаждешь ее — там ее и найдешь. Исповедовал же я в ту ночь в Хейлсе… Пол под ногами был укрыт клочьями старых овечьих шкур, я перепрыгивал с ноги на ногу, натягивая платье, но тело слушалось слабо. Посмотрев на это, бывший ландскнехт дружелюбно осведомился: — А не взбодрить ли тебя кувшином холодной воды, сын мой? — Не стоит, — буркнул я, — за ночь-то уже не холодная — ледяная. Ты изверг, Франц… — Кто открыт претерпеванию, открыт и спасению, — осклабился тот и, не церемонясь, швырнул в меня… деревянное? Какое там! Самое настоящее стальное сокровище от немецкого оружейника, отысканное им давеча в кладовой Хермитейджа. Кабы не воспитанная им же рука, сработавшая словно сама собой, мне в лицо пришлась бы рукоять отличной даги. — И ты думаешь, это позволено? — возмутился я. До сей-то поры настоятель закрывал глаза на наши упражнения с деревянными мечами, не могущими нанести урона, кроме ушибов. Хотя где он сейчас, тот милорд настоятель? И где сейчас мы… — Но мы же не для себя! — возмутился Хаальс еще больше моего. — Не для пестования гордыни, но токмо для прославления силы Господней! Пора обрести истину, Джон. А как я отшлифую свою проповедь, ежели не клинком? |