Книга Младший сын, страница 134 – Илона Якимова

От ее тихого квохтания — вместо смеха — пробирала дрожь. Или от сырого ветра. Она явно была помешанной, не иначе. Я видал таких в лазарете у францисканцев. Тихих отец Джейми оставлял при обители и просто кормил, поручая посильную работу. Буйных приходилось связывать, окроплять святой водой и отчитывать. Пред духовной силою отца Джейми их бесы обычно смирялись. Но то были мужчины. Любопытно, что бы настоятель велел мне теперь? Тут-то явно второй случай. Я ее не боялся, но и помочь ничем не мог, помощь она отвергла. Пока я думал, старуха вновь окинула меня взглядом. Сбивало с толку, что речь ее была абсолютно здорова, ни в чем не поражена безумием, кроме смысла:

— Но ты, счастье твое, не Сулис и не Дуглас. Ты всего лишь Хепберн, хотя и вы — псы бешеной, лютой крови. Что дашь ты, чтоб твоя собственная кровь не сгнила?

— Моя кровь? — я ничего не понимал.

Она пояснила:

— Твой брат умирает сейчас в Караульне, верно? И умрет, если ты не поднимешь руки. Покажи мне свою правую.

Отец Лев, надзирающий за лазаретом, говорил, что душевнобольным перечить — дурное дело, бессмысленное. А старуха заморочила меня болтовней, я не успел отступить, как схватила и за руку — и тут же отпустила:

— Да что же ты не сказал-то, молодой лорд?

— Что я должен был сказать тебе? Прочь с дороги. Коли не хочешь моей помощи — не стой на пути.

Взял галлоуэя под узцы и пошел.

Но тут в спину мне раздалось то, отчего я остановился:

— Так и сказал бы, что окрещен убийцей… Неблагословенная рука, выкупи у холмов жизнь своего брата.

Моя лошадка всхрапнула, вырвала повод и вдруг понеслась вперед. Я обернулся.

Вытащил из-за ворота подаренный матерью крест, но ведьма и не подумала рассыпаться прахом, как подобало. Она улыбалась. Великое значение имеет крестное знамение: никогда не знаешь, что принесет подступающая ночь. Я занес руку…

— Креститься? Неблагословенной рукой?

И опять заквохтала. Пристальный взгляд молчащей козы из окна хибарки не отрывался от меня. Я с трудом стряхнул с себя морок места:

— Я не верю в холмы.

— Главное, что холмы верят в тебя. Убери свой крест, я не боюсь его, Господь — Он един для всех, и для меня тоже. Хочешь ли ты, чтобы брат твой жил?

Больше всего сейчас я хотел от нее отвязаться, меня начала тяготить эта встреча. Как христианин, я не желал ей зла, однако как Хепберн… ведь вопрос ее пришелся в больное место. Мой брат Патрик во свою жизнь ни разу не сделал мне ничего доброго, разве что случайно. Хотел ли я, чтобы он жил — при том, что и далее не мог ждать от него добра? От ответа не зависело ровным счетом ничего, но отчего-то ответил я так, словно все тут было правдой:

— Хотел бы.

И Бог с ним, если жизнь Патрика пройдет в блуде и пакости, но я бы ни за что не приложил руку к тому, чтоб она оборвалась. Так мне тогда казалось.

— Хотел бы? Смелый мальчик. Так дай две жизни холмам.

— Что⁈

Я не верил в духов, фейри, привидений, не имел откровений, вещих снов, не доверял предсказаниям — мне чуждо подобное дьвольское смущение ума. И непереходимую границу чувствовал хорошо.

— Две жизни, — горячо зашептала она, приближаясь, жестикулируя. — Дай две жизни! Ты никогда не узнаешь, как это произойдет, просто скажи «согласен»! Нужно две жизни, мужчины и женщины, и тогда холмы насытятся, а твой брат доживет до глубокой старости!