Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 56 – Аня Свободная

Я беспокоилась, не грозит ли Алехандро преследование за свою книгу и за Anya-280. Официального преследования он не опасался: между Россией и Парагваем нет договора об экстрадиции. Парагвай нейтрален и не выдаёт по политическим мотивам. Для попытки ликвидации со стороны ФСБ он «мелкая рыба», не стоящая усилий — не Скрипаль или Литвиненко. Предположительно могли быть опасны Z-патриоты с их личной инициативой, но даже них он — не приоритетная цель.

Он рассказал, что получал письма с угрозами и хейтом и от Z-активистов, и от читателей, возмущенных его преступлением. От Z-активистов был основной поток угроз. «Предатель», «Сдал родину за деньги Запада», «Ты мразь. За Украину. За правду. Найдем. Убьём». Он показывал мне некоторые. Но не остановился. Anya-280 — его ответ. По поводу подвала и насилия — это было реже, но больнее. Глубже. Письма от феминисток-радикалок: «Ты — монстр. Надеемся, сгниёшь». Угрозы: «Найдём. Кастрируем», «Семья заплатит» — они не знали, что он тогда был одинок. Но никто не приехал — далеко, дорого, да еще и найти надо — в книге он указывал только на Южную Америку, не называя даже конкретную страну. Имя Алехандро Морено обычно для Латинской Америки и его недостаточно, чтобы найти человека.

Все же у него на фасаде дома были установлены камеры, видео с которых обрабатывались искусственным интеллектом — он должен был выявлять людей, стоящих напротив дома и наблюдающих. Однако все редкие тревоги оказывались ложными. Однажды, правда, камеры засекли человека, который и в самом деле приехал, чтобы его найти — но это было 17 декабря 2032 г. и это была я.

Несмотря на все свои чувства к Алехандро сначала я жила с постоянным фоновым страхом «а вдруг монстр вернётся». Это был не панический страх подвала, а тихое, холодное ожидание: «Сегодня он добрый. А завтра?»

Конкретно я боялась, что он снова закроет дверь на замок (даже если дверь изнутри открывалась без ключа), поэтому первые месяцы я всегда знала, где лежит мой паспорт и деньги. Боялась, что он снова возьмёт меня силой: секс был — но всегда с моего явного согласия. Если я говорила «не сегодня», он просто обнимал и засыпал. Но я всё равно напрягалась, пока не убедилась, что это правило работает 100 % времени.

Mаленький перочинный ножик, с которым я приехала, я положила в ящик прикроватного столика. Он видел это. Не сказал ни слова. Но знал. Однажды ночью, уже в середине января 2033, он тихо встал, открыл ящик, посмотрел на ножик, закрыл его и вышел на террасу. Я проснулась от лёгкого шороха и увидела его через приоткрытое окно: он стоял под звёздами и плакал. Тихо, без звука, плечи дрожали.

Утром я спросила прямо. Он опустил голову и сказал едва слышно:

— Аня... я видел ножик. Знаю, где он лежит. Я не боюсь, что ты меня ударишь. Но то, что ты всё ещё так меня боишься, что тебе нужен ножик рядом, чтобы спать спокойно. Это... больнее всего.

Я заплакала, обняла его крепко и шепнула:

— Але... я уже не боюсь тебя так сильно. Но ножик был со мной, когда я ехала к тебе. Он теперь как талисман.

Перелом случился постепенно: через полгода я перестала проверять паспорт каждую ночь. Через 8 месяцев — перестала вздрагивать, когда он неожиданно входил в комнату. А ножик мы вместе переложили его в красивую деревянную коробочку, которая теперь стоит на полке в гостиной. Он стал своеобразной семейной реликвией.