Книга Я вижу тебя насквозь, страница 77 – Стаси и Элен Твенти

Утром я заставила себя поехать в «Гелиос». Каждый шаг по коридору давался мучительно; пространство будто вытягивалось, становясь длиннее, чем я помнила, а тени легли более густыми слоями. Я увидела Ирину Викторовну — она говорила по телефону, сосредоточенно, по-деловому. Факты. Она просто руководитель. Но все равно сердце сорвалось в галоп, и я резко свернула, будто уклоняясь от удара.

А затем — Марк.

Мы столкнулись возле лифта.

— Вероника! — он улыбнулся, так тепло, что я не смогла понять, искренность ли это или простая вежливость. Внутри меня не осталось инструмента, который мог бы отличать одно от другого. — Как ты? Лучше?

— Да, — выдохнула я, уставившись на кнопку вызова. — Спасибо. Мне… мне нужно идти.

— Может, позже кофе? В «Алхимии»? Я хотел…

— Я занята, — я шагнула в открывшийся лифт, не позволяя себе встретиться с ним взглядом.

Двери медленно съехались, и сквозь стекло я увидела его растерянный, чуть обиженный взгляд. Резануло ли меня это? Или испугало? Я не знала и не пыталась узнать.

Сеанс с Катей прошел будто под стеклянным колпаком. Она рассказывала все то же: «Он просто смотрел». Я кивала в нужных местах, произносила правильные, ровные фразы, но голос звучал будто чужим, едва живым. Мне было нечего дать ей. Я сама превратилась в пациента, которому требуется помощь.

Вернувшись домой, я ощутила, будто вхожу в камеру. Запертая дверь кабинета — теперь уже бесполезная и окончательно мертвая — глядела пустым глазом выбитой орбиты. Я включила телевизор: бессмысленная комедия с навязчивым смехом за кадром резала слух. Попыталась читать — буквы прыгали, теряя форму. Заказанная еда пахла картоном, и я едва смогла сделать пару жевков.

Тишина, раньше казавшаяся спасением, обрела новое качество — вязкое, настороженное, словно сама прислушивалась ко мне в ответ. Я сидела на диване, следила за мелькающими картинками на экране и ловила каждый звук: скрип паркета, шорох за окном, ровный гул холодильника.

Он?

Тени по углам гостиной лежали так же, как всегда, но вдруг казались слишком густыми, неподвижными, плотными — как будто их вырезали и наклеили. Я вскакивала, зажигала свет, проверяла каждый угол. Пусто. Но пустота не успокаивала.

Разум подсказывал: паранойя. Но разум давно потерял голос.

Раньше мой страх жил за дверью кабинета, укрощенный ритуалом, очерченный правилами. Он принадлежал мне — хотя бы наполовину. Я закрыла эту дверь. Я выбросила ключ.

Но он не исчез.

Он остался. Не по ту сторону стены, а здесь — в воздухе моей квартиры, в просветах между мыслями, в той части сознания, куда я боялась смотреть.

Я сидела на диване, прижав колени к груди, и смотрела на дверь кабинета, чувствуя его присутствие там — тихое, настойчивое, терпеливое. Он больше не стучал. Не шептал.

Он просто ждал.

Ждал, когда я снова сломаюсь.

С тех пор как я выбросила ключ от кабинета, тишина в квартире стала моим личным врагом. Она больше не была спасением, она была холстом. И мой мозг, лишенный привычной дозы ритуала, рисовал на этом холсте чудовищ.

Тень от вешалки в коридоре была слишком высокой. Скрип паркета под моей собственной ногой казался чужим. Каждый раз, когда включался холодильник, я вздрагивала. Страх без ритуала оказался не слабее, а хуже — он был хаотичным, разлитым, всепоглощающим.