Книга Я вижу тебя насквозь, страница 48 – Стаси и Элен Твенти

Сегодня меня ждали четверо пациентов. Андрей — тридцатилетний программист, замкнутый, измученный тревогой и бессонницей. Он боится засыпать, потому что во сне его будто кто-то зовет по имени. Потом Нина, женщина в постоянном ожидании катастрофы, хрупкая, аккуратная, с глазами, которые ищут подтверждения любой беды. Дальше — Костя, подросток, слишком умный для своих лет и слишком уставший, чтобы смеяться, он говорит о смерти спокойно, почти с вежливостью. Самой последней должна была прийти Катя.

Обычный день. Обычные люди с обычными страхами. Я должна была быть готова выслушать, проанализировать, помочь. Но вместо этого я ловила себя на мысли, что не уверена, кто сегодня больше нуждается в терапии — они или я.

— Вероника Андреевна?

Голос разрезал воздух. Я не сразу поняла, откуда он — кажется, из коридора. Слишком резкий, слишком громкий голос Инги. Рефлекс сработал раньше разума: я взвизгнула — тихо, сдавленно, как пойманное животное. Внутри мгновенно все оборвалось, потому что тело решило, что меня зовет он.

Рука дернулась. Чашка, еще мгновение назад казавшаяся надежной, выскользнула из пальцев.

Мир растянулся: я видела, как она летит, как темная жидкость медленно отрывается от края и зависает в воздухе.

ГРОХОТ.

Белый фарфор рассыпался на сотни острых осколков, словно под моими ногами взорвался снег. Кофе хлынул по полу, заливая стерильную плитку, оставляя пятна на моих туфлях и коже.

Я застыла, не в силах вдохнуть. Смотрела на это бурое месиво, на разбитое отражение самой себя, и внутри поднималась старая знакомая паника — липкая, беззвучная.

— Черт.

Я вздрогнула. Марк. Не заметила, как он появился — словно материализовался из воздуха.

Он шагнул ближе, его рука мягко, но уверенно легла мне на локоть, отстраняя от лужи.

— Ты не обожглась? — спросил он, нагибаясь, чтобы собрать осколки. — Осторожно.

Я не смогла ответить. Мысли спотыкались. Я стояла, беспомощно наблюдая, как он присаживается прямо на холодный пол, не заботясь о дорогих брюках, и начинает аккуратно собирать фарфор салфетками. Ни раздражения, ни осуждения. Ни тени упрека. Только спокойствие, человеческое и теплое, как будто разбитая чашка не имела значения вовсе.

Да, что со мной такое? Теперь я буду вздрагивать от каждого звука и бояться людей?

— Я… — губы наконец смогли сложить слова. — Я… прости. Я…

— Все в порядке, — произнес он, не поднимая головы. — Это просто чашка.

Марк убирал следы моего срыва, и в этой простоте было что-то невыносимо правильное.

Когда он встал, в руках — мокрый комок салфеток, пропитанных кофе, — я заметила, как он смотрит на меня. Как врач на пациента, который внезапно перестал притворяться здоровым.

Марк чуть наклонил голову.

— Вероника, — произнес он тихо, почти нежно.

Я застыла.

— Ты дергаешься так, словно за тобой кто-то следит.

Слово пронзило воздух, как капля чернил в воде.

Я вцепилась в него взглядом, пытаясь прочесть подлинный смысл — забота ли это или что-то иное. Голос Марка был мягким, полным участия, но от этого тепла хотелось не утешиться, а спрятаться. Его глаза — теплые, ореховые — отражали тревогу и сочувствие. Он видел, как я дрожу, как не могу справиться с собственной реакцией, и просто констатировал очевидное. Марк беспокоился.

Или… делал вид, что беспокоится.