Книга Возвращение Гетер, страница 81 – Алексей Небоходов

«Кем ты была на самом деле, мама? — пронеслось в голове, пока Сергей двигался над ней всё быстрее, всё неистовее. — Что ты скрывала? Что было в записной книжке? Для кого — французские духи, шёлковое бельё? И кто тебя убил? Потому что ты не могла просто взять и умереть от разрыва сердца. Не могла».

Сергей задрожал, толчки стали неровными, прижался всем телом, выдохнув что-то неразборчивое в шею. Елена почувствовала его пульсацию внутри себя, тёплую влагу. Финальный стон перешёл в рыдание — беззвучное, отчаянное.

Потом скатился с неё, обнял, прижимая к груди. Сердце всё ещё колотилось.

— Лена, — сказал негромко, гладя по волосам, — прости меня. Я не хотел… Это вырвалось случайно.

— Ничего, — ответила она равнодушно. — Я уже привыкла.

И это была правда. Привыкла быть заменой матери. Привыкла притворяться, что ей нравится происходящее между ними. Привыкла ненавидеть себя каждое утро, вглядываясь в зеркало — в отражение, слишком похожее на материнское.

Сергей быстро заснул — дыхание стало ровным, глубоким. Елена осторожно высвободилась из его объятий и села на краю кровати, вглядываясь в темноту. По подоконнику забарабанил дождь — весенний, тёплый, ожидаемый для конца апреля. На похоронах тоже шёл дождь, но совсем другой, холодный. Странно было чувствовать одиночество в тёплой комнате — такое же, как тогда, под мокрыми зонтами на Кунцевском.

В тот день у могилы она рыдала до хрипоты, до опухших век — а сейчас слёзы не шли. Внутри осталась только гулкая пустота.

Медленно поднялась, нащупала на полу мужскую рубашку — белую, с запонками на манжетах — и накинула на плечи. Хотелось чая. Осторожно приоткрыла створку дверей спальни, вышла в коридор — и остановилась: Никон Трофимович стоял в полосатом халате и тапочках, в руке — чашка дымящегося чая. Взор — холодный, неподвижный, но в глубине что-то сверкнуло, пронзительно и жёстко.

Елена замерла. Сорочка Сергея сползла с плеча, обнажая грудь, а внутри поднялась волна стыда и ужаса. Ни слова, ни жеста — только бешеный стук в висках. Никон Трофимович безмолвно отступил на шаг, не отводя взора. Она развернулась и захлопнула за собой дверь спальни.

Спиной прижалась к дверному полотну, зажмурилась, пытаясь прогнать увиденное — облик деда, его неподвижные зрачки. Несколько секунд понадобилось, чтобы выровнять дыхание. Снова приоткрыла дверь — коридор был пуст. Старый паркет холодил босые ступни, сорочка доходила до середины бёдер, едва прикрывая наготу.

На кухню девушка шла осторожно, стараясь не издать ни звука. Ночная квартира казалась чужой, незнакомой. Из гостиной донёсся мерный перезвон часов — мелодичный, одинокий. На кухне держался запах вечернего борща.

Елена подошла к форточке и распахнула — прохлада ворвалась внутрь вместе с каплями дождя, стучавшими по жестяному подоконнику. Город спал: лишь редкие окна в соседних домах горели в темноте.

В холодильнике стояла открытая бутылка кефира. Налила в стакан, сделала глоток — лёгкая кислинка покатилась по горлу, и вспомнился мамин голос: «Пей кефир на ночь — для желудка». Когда-то эта забота казалась навязчивой. Теперь некому было следить ни за питанием, ни за здоровьем, ни за жизнью.

Через несколько часов начнётся новый день: институт, лекции, видимость нормальной жизни. А вечером — возвращение в эту квартиру, где будет ждать Сергей с жадными ладонями и тоской по мёртвой жене.