Книга Когда молчат гетеры, страница 98 – Алексей Небоходов

Ольга старалась быть осторожной, помня о его ранах, но Лёва, казалось, забыл о боли. Он ласкал её с трепетной нежностью, изучая каждый изгиб. Его прикосновения были неумелыми, иногда неловкими, но в этой неловкости было столько искренности, что Ольга чувствовала себя по-настоящему желанной — впервые за долгое время.

Узкая кровать скрипела, и они на мгновение замирали, прислушиваясь. Но ночная коммуналка жила своей жизнью: кто-то шуршал газетой за стеной, где-то бормотало радио, на кухне капала вода из неисправного крана.

В момент их соединения время словно остановилось, оставив лишь два сердца, бьющихся как одно. Они двигались в едином ритме, забыв обо всём: о тесной комнате с тонкими стенами, о соседях, которые могли услышать, о прошлом и будущем, о том, что утром придётся возвращаться в реальность. Сейчас существовало только это мгновение — их тела, соединённые в единое целое, их дыхание, смешавшееся в одно, их сердца, бьющиеся в унисон.

Он двигался осторожно, почти благоговейно. Ольга обнимала его, чувствуя, как по телу разливается тепло — не просто физическое возбуждение, а что-то большее.

Лёва не был искусным любовником. Но в его объятиях Ольга чувствовала то, чего никогда не ощущала с более опытными мужчинами — абсолютное приятие. Он любил её — всю, без остатка, с её прошлым, о котором догадывался, но не спрашивал.

Их тела вздрогнули и замерли в одно мгновение — не оглушительный взрыв страсти, а тихая, тёплая волна, которая подхватила их и понесла куда-то вверх, а потом бережно опустила обратно. Они лежали, переплетясь, на слишком узкой для двоих кровати и молчали.

Лёва провёл пальцами по лицу Ольги, очерчивая контур губ, скулы, линию подбородка. Так прикасаются к чему-то бесконечно дорогому и хрупкому — к редкой книге, к старой фотографии, к памяти, которую боишься потерять.

— Я всегда любил тебя, — прошептал он, глядя ей в глаза.

Она не ответила — не смогла. Но прижалась к нему крепче, уткнувшись лицом в изгиб шеи, где пульсировала жилка.

За окном ночная Москва жила своей жизнью — редкие машины проезжали по заснеженным улицам, прохожие спешили домой. У соседа негромко играли «Подмосковные вечера». Где-то далеко, в другом мире, существовала дача Кривошеина, и белые простыни-туники, и холодные руки профессора Елдашкина. Но сейчас, в тесной комнате на узкой кровати с продавленными пружинами, Ольга чувствовала себя защищённой и любимой.

Утренний свет, бледный и скупой, просачивался сквозь выцветшие занавески. Ольга лежала, вслушиваясь в дыхание коммуналки — шаркающие шаги Аллы Георгиевны, скрип половиц под тяжестью Геннадия, звяканье чайника на общей кухне. Привычные звуки, обыденные, и всё же сегодня в них чудилась фальшивая нота — предвестие беды, которую она ощущала кожей.

Часы показывали семь утра. Слишком рано для визитов и слишком поздно, чтобы снова заснуть. Ольга провела ладонью по смятой простыне рядом с собой, вспомнив вчерашний вечер в комнате Лёвы. Она ушла от него до возвращения Аллы Георгиевны, осторожно прикрыв за собой дверь. Их тела ещё помнили друг друга, но ночевали они порознь — негласное правило, установленное не словами, а инстинктом самосохранения. В тесном мирке коммунальной квартиры даже стены имели глаза и уши.