Книга Когда молчат гетеры, страница 89 – Алексей Небоходов

Время от времени он посматривал в зеркало заднего вида, словно прислушиваясь к тому, что происходит в багажнике. Оттуда не доносилось ни звука — девушка оставалась без сознания. Лицо Кривошеина, освещённое тусклым светом приборной панели, было сосредоточенным и бесстрастным, как у шахматиста, просчитывающего ходы.

Машина двигалась по зимним улицам дачного посёлка. Редкие фонари освещали заснеженные участки, где летние домики стояли тёмными и безжизненными. Кривошеин знал все дороги в округе, каждый поворот, каждую тропинку. Он намеренно выбирал путь в стороне от жилых домов, где могли быть свидетели.

«Москвич» сбавил ход, приближаясь к станции Валентиновка. Но вместо главного входа Кривошеин свернул к боковой стороне, где темнота была гуще, а кусты подступали почти к самым путям. Здесь он остановил машину, заглушил мотор и посидел несколько секунд, прислушиваясь. Убедившись, что рядом никого нет, вышел из автомобиля.

Снег поскрипывал под ногами, когда он обходил машину. Крышка багажника поднялась с тихим скрежетом, обнажая свёрнутое в плед тело. В тусклом свете фар было видно, что часть пледа пропиталась кровью, а лицо девушки стало ещё бледнее, почти сливаясь с белизной снега. Кривошеин наклонился, ухватил Алину за плечи и одним рывком вытащил из багажника.

Тело повисло в его руках, безвольное, как тряпичная кукла. Он постоял несколько секунд, тяжело дыша от усилия, а затем поволок ношу к кустам, растущим неподалёку от платформы. Ботинки оставляли глубокие следы в снегу, как и волочащиеся ноги Алины, выбившиеся из пледа.

Добравшись до кустов, Кривошеин бесцеремонно сбросил тело. Оно упало на промёрзшую землю с глухим шелестом, который отозвался эхом в ночной тишине. Из-под пледа виднелись бледное лицо и спутанные волосы, покрытые коркой засохшей крови.

Кривошеин наклонился, чтобы убедиться, что девушка жива. Слабое дыхание облачком пара вырывалось из приоткрытых губ. Он выпрямился и отряхнул снег с перчаток.

— Не стоило играть с огнём, девочка, — произнёс он негромко, глядя на неподвижную фигуру. В голосе не было ни злорадства, ни ненависти — только холодное, деловое осуждение, как у учителя, разочарованного неразумным поступком ученицы.

Постоял ещё секунду, развернулся и быстрым шагом направился к машине. Через минуту двигатель заурчал, и «Москвич» тронулся, оставляя за собой лишь шуршание шин по снегу и тёмный силуэт в кустах, едва различимый в ночи.

Старая лампочка под потолком коммунальной квартиры на Большой Бронной заливала коридор желтушным светом, обнажая потёртые обои и щербатый пол. Стылый январский воздух, проникающий через приоткрытую форточку в комнате Милы Файман, смешивался с тяжёлым запахом смерти и дешёвого одеколона следователя Петрова, который методично делал пометки в потрёпанном блокноте. Тело девушки казалось неуместным — слишком неподвижным среди суеты живых.

Милиционеры сновали по крохотной комнатушке, внезапно превратившейся в место преступления. Сапоги оставляли мокрые следы на полу — снег с улицы растаял и растекался грязными лужицами. Фотограф, пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, щёлкал аппаратом «ФЭД», запечатлевая мёртвую с разных ракурсов. Каждая вспышка на секунду высвечивала запрокинутое лицо Милы с синюшной полосой на шее — следом от тонкой металлической цепочки.