Книга Когда молчат гетеры, страница 47 – Алексей Небоходов

Прихожая-кухня дышала обжитой скудостью: выцветшие обои в цветочек, облупившаяся краска на потолке с жёлтым пятном от протечки сверху. Единственный умывальник из зеленоватого фарфора был закреплён на стене так, что высоким людям приходилось наклоняться, а рядом, на круглом колченогом табурете, соседи оставляли мыльницы и щётки. Сейчас там стоял только флакон с остатками одеколона Геннадия и зубной порошок в жестяной коробочке.

Над умывальником криво висело мутное зеркало в растрескавшейся деревянной раме. Ольга невольно взглянула в него и отшатнулась: бледное лицо с тёмными кругами под глазами, растрепавшиеся волосы и что-то чужое, неживое во взгляде, словно часть её так и осталась на даче Кривошеина, а домой вернулась лишь оболочка. Девушка быстро отвернулась и открыла кран.

Вода текла медленно, с цветом и привкусом ржавчины, и была ледяной — котельная экономила топливо и горячую воду давали лишь по утрам и вечерам, на час-полтора, не больше. Ольга подставила таз и смотрела, как он наполняется. Струя билась о дно, создавая тихий, успокаивающий шум, заглушавший воспоминания. Сама эта обыденность вдруг показалась якорем, удерживающим в реальности.

В воздухе кухни примешивались теперь ещё запахи — вчерашний борщ, квашеная капуста из банки, которую Алла Георгиевна не закрыла плотно, дешёвый табак от папирос Геннадия и острый запах лука, который Лида нарезала перед уходом. К этому примешивался запах старого дома — пыльных половиц, сыроватой штукатурки, застарелого угольного дыма от печки, которую в этом году наконец сменили на центральное отопление, но дух её остался в стенах.

Наполнив таз наполовину, Ольга закрыла кран и подняла его. Вода оказалась тяжелее, чем она ожидала, и часть расплескалась на пол. Девушка замерла, прислушиваясь — не разбудил ли плеск соседей. Но ответом была лишь тишина, нарушаемая далёким радио из соседнего подъезда, где диктор с энтузиазмом рапортовал о перевыполнении плана на каком-то заводе.

С тазом в руках Ольга медленно двинулась обратно к своей комнате, стараясь не расплескать воду и не шуметь. Каждый шаг требовал сосредоточенности, и в этом была своя странная благодать — думать только о том, как удержать равновесие, как не задеть углом таза стену, как не споткнуться о порог. В эти минуты не осталось места ни для воспоминаний о даче, ни для страха за Алину и её мать.

Наконец Ольга вернулась в свою комнату, прикрыв за собой дверь локтем и тут же повернув ключ в замке. Только тогда позволила себе выдохнуть. Здесь, за закрытой дверью, никто не увидит её слабости.

Она поставила таз на пол, достала из комода мочалку и обмылок — тот, что получше, оставляла для мытья в общей ванной. Сняв нижнее бельё, Ольга на мгновение замерла перед маленьким зеркалом на комоде. На левом бедре темнел синяк — память о том, как Елдашкин слишком сильно сжал её во время своих рассуждений о Чехове. Ольга отвернулась, не желая видеть других следов ночи.

Вода в тазу уже успела слегка согреться от тепла комнаты, но всё равно оставалась прохладной. Ольга опустилась на колени перед тазом, зачерпнула воды ладонями и плеснула себе на лицо. Холод обжёг кожу, но в этом было что-то очищающее. Она намочила мочалку и начала методично намыливать лицо, шею, плечи, грудь, живот. Каждое движение было тщательным, почти ритуальным, словно она смывала не только пот и запахи, но и сами воспоминания.