Книга Когда молчат гетеры, страница 146 – Алексей Небоходов

— Есть установить наблюдение.

— И регулярные доклады мне лично. Без посредников.

Беляев кивнул, забрал докладную и направился к выходу.

— Степан Петрович, — остановил его голос Серова. — Кто ещё видел этот документ?

— Только дежурный офицер, принявший пакет, и я.

— Хорошо. Пусть так и будет. Этот разговор не для протокола.

Когда за Беляевым закрылась дверь, Серов снова повернулся к окну. Снег всё падал, укрывая город белым покровом. Где-то там, в недрах этого города, разворачивалась драма, которая могла стать ключевой в большой игре, что шла сейчас в верхах. И он только что сделал свой ход.

Майор Терняев получит свободу действий. И либо докопается до истины, которую можно будет использовать в нужный момент, либо сам станет частью этой истории — ещё одной жертвой в борьбе за власть, которая никогда не прекращается.

Терняев шёл по коридору секретного здания КГБ на Кузнецком мосту с той особой сосредоточенностью, которая бывает только у человека, наконец получившего разрешение действовать. В руках он сжимал папку с делом «Гетера» — обычную канцелярскую папку, стандартную, неприметную, но хранившую десятки сломанных судеб и несколько смертей. Коридоры здания, построенного ещё до революции, сохраняли странную, почти физическую память о всех, кто проходил по ним — следователи, подследственные, палачи и жертвы. Терняеву иногда казалось, что стены впитывали их шаги, дыхание, страх и власть, создавая атмосферу, в которой не было места ничему личному, случайному, человеческому.

Полированный паркет поскрипывал под ногами — звук, знакомый любому сотруднику органов. Даже ночью, в полной тишине, никто не ходил здесь бесшумно. Скрип словно предупреждал тех, кто находился в кабинетах: идёт человек, возможно, несущий опасность, перемены, новые задания. Терняев знал, что теперь, после доклада Серову и полученного «карт-бланша», за его спиной шептались: «Трофим Игнатьевич копает что-то серьёзное». И этот шёпот, как и скрип половиц, опережал его появление.

Как и в больнице имени Склифософского, где он нашел парой часов ранее вполне себе живую Алину Морозову. Доставленная туда девушка была без сознания, едва дышала, но была жива.

На четвёртом этаже было непривычно тихо. Только стучала по стеклу январская позёмка, бросая в окна пригоршни снега, да гудели трубы отопления. Стены были выкрашены в тот особый оттенок зелёного, который ассоциировался у Терняева с больничными коридорами и школьными классами — казённый цвет советских учреждений, выбранный не для уюта, а для практичности.

Он остановился перед дверью с номером 412. Ни таблички с фамилией, ни указания должности. Просто номер — ничего личного. Сверился с бумажкой, на которой записал адрес из личного дела Августовой. Всё верно. Кабинет женщины, руководившей операцией «Гетера», — той самой, что забрала уже несколько жизней и грозила оборвать ещё больше.

Он постучал — три коротких удара, официальных, без намёка на личное знакомство.

— Войдите, — раздался женский голос, сухой и деловой.

Терняев толкнул дверь. Кабинет оказался меньше, чем он ожидал, — узкое помещение с единственным окном, полузакрытым серыми казёнными шторами. Стол, заваленный бумагами, потёртое кресло с высокой спинкой, два стула для посетителей. На стене — карта Москвы с пометками красным карандашом и портрет Ленина, смотрящего куда-то поверх голов воображаемой аудитории. Настольная лампа с жёлтым плафоном создавала островок света на поверхности стола, оставляя углы комнаты в полумраке.