Книга Когда молчат гетеры, страница 112 – Алексей Небоходов

— Я не хотела, — голос дрожал. — Сначала это было просто прослушивание для спектакля, новая роль… А потом они дали мне что-то выпить, и я ничего не помню. Только проснулась утром в чужой постели, а рядом лежал он — Кривошеин. И фотографии… потом он показал мне фотографии…

Она прижала ладони к щекам, чувствуя, как они горят от стыда, от унижения, от страха. Клавдия слушала, не перебивая, не меняясь в лице. Только пальцы, лежащие на коленях, изредка чуть подрагивали, выдавая внутреннее напряжение.

— А потом появились другие — Алина, Мила… Нас стали возить на дачу. Белые простыни вместо одежды, шампанское, важные люди из министерств, академики, военные… — Ольга говорила всё быстрее, словно стремясь выплеснуть из себя всю грязь, весь ужас прошедших лет. — Я пыталась уйти, правда пыталась. Но Кривошеин сказал, что тогда фотографии попадут в партком театра, к директору… меня бы выгнали отовсюду, понимаешь? А у меня ничего больше нет, только театр…

В тёмных глазах тётки что-то промелькнуло — не осуждение, скорее понимание, смешанное с горечью.

— И вот теперь… — Ольга перевела дыхание, подбирая слова для самой страшной части рассказа. — Теперь Мила мертва. Её задушили в её комнате. Алина в больнице, на неё напали. А я… за мной тоже приходили, но сосед успел вмешаться.

Она подняла взгляд на тётку, ища реакцию, но Клавдия оставалась непроницаемой.

— Меня вызвали на Лубянку, — продолжала Ольга. — Майор Терняев, из госбезопасности. Он всё знает — про Кривошеина, про «Гетеру», про всех нас. У него были фотографии, документы с моей подписью… Он сказал, что это была не просто… не просто развлечение для чиновников. Что Кривошеин собирал компромат на важных людей. Что за этим стоит кто-то очень влиятельный.

Она прервалась, сглатывая комок в горле.

— И теперь этот кто-то убирает свидетелей. Милу убили. Алину пытались убить. Меня тоже. И я не знаю, что делать, тётя Клава. Мне страшно. Если я вернусь в Москву, они найдут меня. Если останусь здесь, найдут нас обеих.

Ольга умолкла, обессиленная признанием. Все эти годы она носила в себе эту тайну, эту грязь, этот страх — и вот теперь выплеснула всё единственному близкому человеку. Что скажет тётя Клава? Прогонит? Осудит? Пожалеет?

Клавдия Антоновна медленно поднялась, подошла к старому буфету и достала бутылку тёмного стекла с мутной жидкостью. Налила немного в свою кружку с остатками травяного настоя, затем — в кружку Ольги.

— Выпей, — сказала она, возвращаясь на место. — Это не водка. Моя настойка, на калгане. Силы даст.

Ольга послушно сделала глоток и тут же закашлялась — крепкая, горькая жидкость обожгла горло. Но следом пришло тепло, разлившееся по телу, и странное, почти забытое чувство защищённости.

Клавдия снова села напротив, сложив руки на коленях. Лицо оставалось бесстрастным, но в глазах появилась новая глубина, словно она заглянула куда-то далеко, в тёмные воды, видимые только ей.

— Я знала, что рано или поздно это случится, — сказала она наконец, поправляя платок на голове. — Власть всегда берёт своё, но и отдаёт, если знать, как просить.

Клавдия Антоновна поднялась, движения её обрели новую собранность, словно принятое решение наполнило старое тело скрытой силой. Она прошла к дальнему углу комнаты, где в тени шкафа стоял старый сундук, покрытый вышитой скатертью с потускневшим узором. Ольга наблюдала за тёткой, ощущая, как в комнате меняется воздух — становится плотнее, тяжелее, будто невидимые струны натягиваются между углами избы.