Книга Вор, страница 98 – Владимир Росс

— Статьи 34 и 35 Конституции, — подчеркнул собеседник профессиональную компетентность.

— Да, 34 и 35, а еще раздел 1 статьи 91 и 101 Женевской конвенции о защите прав и основных свобод. Так вот, обитая в дезинфицирующем растворе прописанных государством аксиом, не берите на себя бремя вольных мыслителей. Уж на что были идеалистами отцы французской революции, тем не менее, признав очевиднейшее, Конвент провозгласил реалию: «Свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого». Будь вы по-настоящему свободны, то в литровой банке государственного устройства уже давно передрались бы как пауки и самый удачливый из вас облегченно вздохнул, когда в пределах видимости не оказалось бы ему подобного. Французы решили проблему, отказавшись от свободы каждого, поставив во главу угла внутреннюю свободу государства, щедро отщипывающего от нее равные доли всем желающим. Их это устраивало, и с какой гордостью француз произносил: «Я — гражданин!» Но, увы, с тех пор у них больше не рождалось ни Монтеней, ни Ларошфуко, ни Вольтеров. Посему, уважаемый Илья Глебович, смените томный полумрак во взгляде философа на лихорадочный блеск глаз одураченного избирателя, а по дороге домой не забудьте прикупить лягушачьих лапок.

— Позвольте, а кого огорчили вы?

Кристалл улыбнулся краешком губ.

— Давай попробуем выяснить. Я прожил немного, но большей частью этот отрезок принадлежит улице. Когда ты, отужинав, протягивал ноги к камину и умиротворенно читал «Москву Бандитскую», я ходил вокруг твоего дома и заглядывал в окна. Когда ты, начитавшись страстей, ворочался, изнемогая от впечатлений и пролежней в пуховой постели и натягивал на голову плед из чистой йоркширской шерсти, я взламывал дверь и насыщался из твоего холодильника, а потом осторожно покидал тебя, растворяясь в ночной тьме.

Богача передернуло. Он представил наяву картину, описанную Кристаллом, и вжался в диван.

— Остаток ночи я проводил в сыром холодном подвале, а утром вновь преследовал тебя в трамваях, дабы облегчить твой карман от зарплаты и щедрых гонораров. Я питался тем, что украду, дышал чистым воздухом ничем не ущемленной свободы и плевал на валявшуюся под ногами лапшу, которая падала с твоих огромных, охочих до россказней о псевдонравственности, ушей. Так почему ты, оскопленный общественной моралью горе-мыслитель, сомневаешься в моей доктрине и вере в нее? Какая надзорная инстанция или лицензионный комитет может запретить мне верить в воровское и чистоту обусловленных им понятий?

— Закон, закон и еще раз закон.

— Это не та ли промокашка, которая сделала людей нищими, детей лишила образования, а стариков медицинской помощи? Парадокс — вы так любите свой закон, что убегаете от него со всех ног в Канады и Австралии? Страшно за своих детей и самих себя? Если вы не верите законам и обещанному в который раз светлому будущему, то почему пытаетесь мне привить к нему любовь, уважение и благодарность? Молчишь? Я знаю, что у тебя много слов, пустых и ни к чему не обязывающих, и хорошо, что ты понял бесполезность их выплескиваний. Никто, слышишь, и никакие простерилизованные доводы не смогут обратить меня в иную веру, пока я сам душой не приду к ней. И сейчас для меня свят единственный принцип — жить по-воровски.