Книга Вор, страница 166 – Владимир Росс

— Да? А вот паспорт с фамилией… — Юрий вопросительно вскинул брови. — Фамилия?

— Антипова я.

— Антипова Матрена, не попадался? Вот как, Башмак, давай конкретно. Разыщи ее и передай, что я прошу. А завтра, как все уладишь, дуй к Виктору. Здесь встретимся. Да… и я надеюсь.

Кристалл швырнул телефон на стол и, заметив, что гостья побледнела, спохватился.

— Вы, Матрена, только не тревожьтесь. Паспорт с билетом пока в руках неизвестного человека. Пока у него, — подчеркнул он.

— Да? — на лбу Виктора пролегла сердитая складка. — А кто хвастался контролем всех карманных краж?

Заполнив паузу шелестом отсчитываемых купюр, Сэмэн втиснул в съеженную старушечью ладонь стопку бумажек и уронил голову на грудь.

— Мадам… тысячу извинений. Если понадобится, мы поднимем на ноги весь эскадрон… Подлец не уйдет от расплаты. Ваша честь будет восстановлена…

По лицу Матрены растеклась мечтательная улыбка. Закрепляя успех, Сэмэн предложил даме руку и увлек ее в прихожую. Сцена прощания затягивалась бурными изъяснениями благодарности. Друг слабо отбивался:

— Не стоит… Сочту за долг чести… Мадам, всегда к вашим услугам…

Тем временем Юрий объяснялся со стариком.

— От новичков никто не застрахован. Башмак вычислит ее и растолкует что почем. Обещаю, поможем, чем сможем.

Наконец дверь хлопнула. Виктор пробурчал:

— Чем сможем, как же… Девкам мозги дурить — тут вы мастаки.

Мщение не заставило себя ждать — Юрий в приступе хохота съехал со стула. И было непонятно, что рассмешило его сильнее — прожужжавшие в интонации деда нотки ревности или Сэм, обомлевший на пороге от чудовищного обвинения…

— Кто посетил нашу юдоль печали? — полюбопытствовал Шайба, поправляя невесомую золотую оправу, которая, издеваясь над искательной физиономией своего хозяина, так и норовила съехать с переносицы. Выпустив тоненькую струйку сигаретного дыма в оконное стекло, он украдкой полюбовался отражением капризного аксессуара делового имиджа.

Башмак покрутил в руках телефонную трубку и, задумавшись, флегматично уставился в стакан. Участливый вопрос завис в ментоловом облаке непритязательной дежурной репликой.

В последнее время дела шли неважнецки. Раскованная молодежь бесстыдно отдалилась, прежние подруги покинули, а былая гордость — новая квартира — превратилась в заурядный гадюшник, оставляющий желать лучшего. Не знай Шайба третий год Романа, самым лестным определением по нынешнему адресу была бы заезженная формулировка «хижина опустившегося человека», единственный жизненный смысл которого заключается в полном отсутствии оного, а основная движущая сила подпитывается незатейливо-навязчивой мыслишкой о суициде.

Но Григорий недаром мнил себя неисправимым романтиком — в уродливых, кричащих об упадничестве декорациях, он видел только фон, на котором по-прежнему блистал его главный герой — уверенный, многогранный и великий. Шайба верил, что гениальный автор человеческих пьес специально отобразил в вопиющих красках сцену башмаковской депрессии, чтобы затем, умело использовав контраст, показать феерический поворот в финальном действе. Как зритель, уставший от сереньких опусов и бездарных актеров, он, захаживая в оскверненные варварством апартаменты, насладжался руинами падшей империи и, подолгу беседуя с поверженным деспотом, упивался остротой его душевных коллизий, склоняющих к утопии.