Книга 220 метров, страница 49 – Евгения Овчинникова

— У которого в комнате бомжатник, – сказал Михаил. – Игорь Вячеславович сегодня даже не смог там находиться, такой ужас. Год назад было лучше. Сейчас вообще не моется.

— Дом на 5-й Советской, ты говорил? Какой дом? – спросила Лена.

— Тридцать четыре, – ответил Михаил. – А что?

— Ты говорил, там женщина?

— Ага. Темные волосы по плечи. Рост сто шестьдесят пять.

В это время завыла у горки Соня. Миша ушел к девочкам.

— Она меня толкнула! – Соня показала пальцем на сестру.

— Не толкала я ее, она сама!

Михаил помог Соне подняться и взял обеих девочек за руки.

— Все, домой.

Он внутренне приготовился к протестам и нытью, но девочки дали себя увести. Лена забрала со скамейки недопитую бутылку и школьные рюкзаки.

Дома осталось только почистить дочкам зубы, и они сразу уснули, едва легли в постель. Михаил посидел с ними, пока на двухэтажной кровати не прекратились разговоры и возня, обе дочки засопели. Сопели они громко, и Михаил умиленно слушал, потом накрыл обеих одеялом и вышел из детской, прикрыв за собой дверь.

Лена сидела на кухне и пила вино из тех же пластиковых стаканов. По ее взгляду Михаил понял, что сейчас ее лучше не трогать, поэтому налил себе половину стаканчика вина, выпил залпом, поцеловал жену в макушку и ушел в ванную, а оттуда – сразу в спальню. Он лежал и прислушивался – вот жена выключила свет на кухне, вот полощется в ванной, вот идет по длинному коридору, открывает дверь в детскую, оставляет ее открытой, потому что за ночь там становится душновато, вот тихо скрипит дверь спальни, и жена входит, развязывая на ходу халат. Халат с тихим «вш-ш-ш» приземляется на кровать, и Лена садится на край. Вот хлюпает дозатор крема на ее тумбочке, шуршит рука об руку. Лена легла на кровать и укрылась. Но что-то было не так, Михаил ощущал исходившую от жены тревогу. Что-то неуловимое в движениях, которыми она размазывала крем, и в том, как вздохнула, когда голова коснулась подушки. Он замер и прислушался.

Лена села на кровати и застыла. Михаил включил ночник у своей тумбочки, повернулся к жене. Она сидела на краю кровати: спина ровно, ни одного движения.

— Лен? – позвал ее муж.

Жена не отозвалась и не пошевелилась. Михаил перелез на ее часть кровати и сел рядом.

— Лен, ты что?

Жена перевела на него взгляд: зрачки расширены, лицо напряжено.

— Кажется, это моя мама.

Майеры эмигрировали в Германию в конце восьмидесятых, как только появилась возможность.

— Майериха подсуетилась с документами. Оформились за полгода и уехали. Сейчас годами ждут вызова, а тогда все быстро. В деревне узнали, только когда они уволились с работы, уже вещи собирали, – рассказывала тетя Света.

— Вот ведьма, вцепилась в мужика, – сказала мама.

— Он ее муж, – спокойно возразила тетя, не споря, и потянулась за холодцом.

Мама фыркнула и повела плечом, откинула волосы на спину. Лена знала, что этот жест – выражение крайней уверенности в собственной неотразимости: что там, мол, какая-то Майериха.

Тетка посмотрела на сестру долгим взглядом, смысл которого стал понятен Лене намного позже. Этот разговор врезался в ее память и стал одним из эпизодов, из которых она позже построила реальную картину своей жизни с мамой, свободную от детских иллюзий, приправленных розовой семейной мишурой.