Книга 220 метров, страница 52 – Евгения Овчинникова

В дачном поселке был небольшой круг приезжих подростков, кучковались они вместе. Лене нравился москвич Максим, гостивший у своей бабушки. Флиртовать Лена не умела, мрачноватый Максим тоже. Они садились рядом, когда собирались на трубах за котельной и делали вид, что не замечают друг друга, но по мимике, по взглядам, которые бросал на нее Максим, когда они встречались в поселке, Лена понимала, что нравится ему, но не знала, что делать с этой взаимной симпатией. Впрочем, делать ничего не пришлось, потому что в конце августа они с матерью покинули Пярну.

Тем летом дело шло к свадьбе. Юрген купил кольца, предлагал матери выбрать платье, они втроем даже ходили в магазин «Счастье». Там маме вынесли несколько чудесных вариантов, но мама, прикинув к лицу парочку, отказалась их примерять. Настроение у нее испортилось, мать сказала, что уже слишком старая для платьев и где же Юрген был раньше.

Лену уже пристроили в гимназию благодаря хлопотам Юргена и его брата. В конце августа в дом к бабушке и дедушке съехались дети и внуки. Юрген, Тимо, Эдвин – сыновья с женами. Семейство было одинаково белобрысым, вежливым и словно примороженным. Внуков было двое. Они с восхищением смотрели на Ленины черные волосы и загорелую кожу. Мальчики и Лена были во дворе, когда за общим столом Юргену показалось, что мама слишком откровенно говорила с Тимо, и Юрген при всех дал ей пощечину. Так позже сказала мама, Лена ничего не видела. Возможно, что-то было на самом деле, и от этого озверел даже спокойный Юрген. Мама выскочила из дома и, схватив Лену за руку, потащила к выходу. В тот же день они собрали вещи и уехали перекантоваться к тетке – больше было некуда и не на что.

Месяц передышки у тетки – и снова покатилось: города и поселки, мужчины, поезда, автобусы. Лена легко это принимала и легко отпускала. Наивная детская любовь к Костику стала ее самым ярким и грустным воспоминанием, которое она хранила, как тетка хранила драгоценный хрусталь в стенке. Иногда в бесконечном мелькании Лене снилась первомайская демонстрация, гвоздики, черные от пыли колготки. Маяковский кидал камень в окно и кричал:

— Маем, маем размайся!

Мама умела проходить собеседования, договариваться, устраиваться. За тяжелую физическую работу не бралась, и до поры до времени ей везло. Мама по-прежнему следила за собой и могла поболтать с Леной о своем студенчестве, рассказывала она интересно, не скатываясь в лишние подробности. В такие минуты она понимала маминых работодателей – в разговоре та была так умна, так восхитительно добра, так многогранна, что Лена задавалась вопросом, почему эта блестящая женщина живет в отапливаемом дровами доме без водопровода. Большую часть времени мать была занята работой и своими делами. После работы у нее часто были планы – в гости к одиноким ровесницам, прогулка по центру города, встреча с «одним знакомым».

Экономили каждую копейку, поэтому никаких лишних трат не позволялось. У обеих было две смены одежды – пока носишь одну, вторая в стирке. Плюс выходное платье. Одежда была необычная, подобранная со вкусом, хоть что-то в их бедной жизни. На рабочей окраине так жили почти все, поэтому из-за одежды над Леной не смеялись, наоборот даже, некоторые с завистью рассматривали, а еще – расспрашивали о других городах и странах. Лена рассказывала интересно, научилась у мамы, но часто ловила себя на том, что описываемая ею реальность – не настоящая, а такая, в которой не было бедности, неустроенности, вечно недовольной матери. В рассказах Лены не было черных полос, и получалось, что она недоговаривала и этим походила на маму.