Книга Кровавые реки, мясные берега, страница 132 – Кристофер Триана

Вот тогда-то Эдмунду и начали сниться сны. В них его мать стояла на коленях в грязи, ее руки были связаны за спиной, она склонялась над разделочной доской, а голова покоилась среди потрохов бесчисленных цыплят. Она была обнаженной и насквозь мокрой, как будто только что приняла ванну, и Эдмунд подошел к матери сзади, тоже обнаженный, с твердым и бо́льшим, чем в реальной жизни, пенисом. Он тоже был покрыт язвами – отражение разлагающейся плоти его матери. Вместо тесака, которым он разделывал кур, у него в руках был топор для рубки деревьев. Когда он подходил к матери, она всегда пела высоким детским голоском:

— Я просто собираюсь перебраться через Иордан… Я просто собираюсь домой.

Как только Эдмунд опускал топор на ее шею, он просыпался в своей постели из мешковины и соломы в холодном поту, а его штаны были залиты эякулятом. Он пытался предотвратить это, мастурбируя перед сном, используя фотографии, которые дал ему дядя Зик. Именно эти кадры Зик снимал во Вьетнаме; это были воспоминания обо всех изнасилованиях, пытках и убийствах, которым он подвергал деревенских женщин и детей во время войны. Эти обнаженные и оскверненные тела были единственным источником порнографии для Эдмунда. В то время единственной женщиной, которую он когда-либо видел обнаженной, была его мать. Но хотя фотографии Зика всегда доводили юного Эдмунда до оргазма, его эротические мечты об обезглавливании мамы продолжались.

Он заботился о матери, пока она медленно разлагалась, пока больше не смогла вставать со своей кровати. У нее отнялись ноги. Пальцы обломались, как веточки. Все зубы выпали из почерневших десен, а губы разъелись, оставив распухший, гноящийся язык свисать изо рта. Веки сгнили, и странная болезнь прогрызла роговицу, оставив ее слепой, немой калекой.

Только тогда Эдмунд смог спокойно помастурбировать перед ней. Он делал это всякий раз, когда мыл мать, а теперь ему приходилось протирать ее влажной мочалкой прямо в постели, не торопясь вытирая увядшие груди и очищая влагалище, одновременно лаская себя свободной рукой.

В конце концов Эдмунд счел, что именно этот процесс стал причиной того, что он не обезглавил мать, как подсказывало подсознание. Он знал, что совершает грех, но всякий раз, когда его охватывал стыд, Эдмунд вспоминал кое-что из того, что сказал ему дядя Зик перед тем, как его отправили в психушку строгого режима за убийство собственной девушки.

— Не беспокойся о своих грехах, – сказал Зик. – Если ты не грешишь, тогда получается, что Иисус умер впустую.

Воспоминания о дяде всегда вызывали у Эдмунда улыбку. Сейчас, когда он греб вверх по реке холодной темной ночью, его согревала любовь к своей семье, точно так же, как мамина матка согревала его до того, как он родился в этом ужасном мире.

— Я просто плыву вверх по реке, – пропел он, – я просто плыву домой.

Джун не хотела компании, но у нее не было выбора. Мужчины явно намеревались сопровождать ее. Парень постарше, казалось, сделал это из рыцарских побуждений, но мотивация полицейского была не столь очевидной. Он сказал, что охотится за Эдмундом Коксом, чтобы привлечь его к ответственности, но у Джун возникло ощущение, что коп здесь не только для этого. Она поверила лишь половине того, что сказали эти мужчины, но это относилось ко всем людям в принципе.