Книга Кровавые реки, мясные берега, страница 121 – Кристофер Триана

— Эдмунд Кокс? – позвала она. – Ты там, внизу?

Ответили только мухи. Целая армия мух черным шлейфом поднялась из гнилых глубин, окутав Джун и заставив ее закрыть глаза. Но она не дрогнула. Осталась стоять у подножия лестницы, сжав кулаки, с колотящимся сердцем. Мухи кружили вокруг.

— Я не коп, – сказала она. – Я одна и безоружна.

Она приоткрыла один глаз, вглядываясь в пустоту, не зная, чего ожидать.

— Я просто хочу с тобой познакомиться.

Правда причиняет боль.

От внезапной вспышки молнии через открытую дверь хижины и разбитые окна полился розовый свет, проникая сквозь каждую потолочную балку. Когда молния утихла, нутро хижины приобрело красноватый оттенок, как в фотолаборатории. Джун моргнула, решив, что глаза обманывают ее, но багровое сияние не исчезло. Дрожа, она огляделась в поисках источника света, но тот был повсюду.

Что-то потекло ей на макушку.

Дождь?

Но дождь не был теплым.

Джун подняла голову. Капли брызнули ей на щеки и губы. Солоноватый привкус меди заставил ее сплюнуть. Она отступила назад, но когда огляделась, то увидела, что каждый дюйм хижины теперь блестит. На полу растеклись красные лужицы. Каждая доска была пропитана кровью, каждая щель пузырилась от запекшейся крови.

Еще одна вспышка молнии – и прогнившие стены искривились, дерево изогнулось и треснуло, создавая маски кричащих лиц. Тени извивались в темноте, принимая форму человеческих останков – отпечаток бесчисленных ужасов, которые скрывали эти стены. Джун экспериментировала со всеми видами наркотиков, которые только попадались ей под руку, но никогда еще у нее не было таких ярких галлюцинаций, и, хотя у нее бывали нервные срывы, она никогда не была свидетелем чего-то столь кошмарного. Крики мертвых женщин и жужжание мух, пожиравших их, заглушили судорожный вздох Джун. Она заплакала, но не была уверена, что катится по щекам: слезы или кровь жертв.

Прогремел гром. Вот только гроза тут была ни при чем. Бренчание гитары эхом разнеслось по холмам, словно сигнал тревоги, наполняя хижину отзвуками, от которых у Джун сжалось сердце. Акустический звук сменился потрескивающим электрическим ревом, и Джун отшатнулась, едва удержавшись на ногах. У нее было ужасное чувство, что если она упадет, то уже никогда не сможет подняться, что мокрые красные доски пола поглотят ее в этом царстве кошмаров, где женщины, подвергнутые пыткам, бьются, рыдают и умирают.

Джун бросилась наутек.

Краснота расплывалась, когда она бежала навстречу едва различимому серому свету дверного проема. Когда Джун переступила порог, ее обдало ледяным дождем. Холод был приятным, очищающим. Это означало, что она вернулась в нормальный мир – или, по крайней мере, настолько нормальный, насколько позволял Бийц. Мертвый лес был мрачен, но краснота исчезла. Вокруг были только серые руины реальности.

И все же Джун продолжала бежать. У нее возникло искушение оглянуться на хижину, посмотреть, не осталось ли багрового свечения, но она не хотела видеть его снова, опасаясь, что, если увидит его еще раз, краснота проникнет в ее жизнь и целиком ею завладеет. Так что Джун углубилась в густые заросли, прижимая руки к бешено колотящемуся сердцу.

— Мамочка, – захныкала она.

Эдмунду нужна была лодка.

Он мог бы вернуться к Шоне и ее парню и забрать их каноэ, но терпеть не мог отступать. Его миссия предполагала движение вперед, постоянный прогресс. Шел ледяной дождь, но ключ в кармане согревал, уютно прижимаясь к телу, как множество любовниц, из которых был выкован. Эдмунд погладил его, продолжая идти вдоль берега. Посещение дома вызвало у него ностальгию, но он не собирался возвращаться туда снова. Хижина отслужила свое. Теперь ее можно было покинуть, оставить позади, как рукоять ножа, который сломался внутри жертвы.