Книга Кровавые реки, мясные берега, страница 118 – Кристофер Триана

— О реках существует, наверное, миллион песнопений, Чатмон. Это совпадение.

— Он все время повторял, что нам следует слушать его музыку. Что мы тоже должны петь.

— А еще он советовал нам изучить Библию. Собираешься сбегать в ближайшую церковь?

Гэри вздохнул.

— Я просто хочу сказать, что, похоже, это нечто большее, чем совпадение. Этот проповедник процитировал старую песню в стиле госпел-блюз. «Смерть не ведает пощады» – песня Гари Дэвиса, блюзмена, который умер в семидесятых. Я знаю, потому что Джессика Хонг написала об этом в своем эссе. В песне речь идет о неизбежности смерти, горя и страданий. И я слушал ее вчера вечером. Это тоже совпадение?

Кит что-то проворчал, пытаясь скрыть дрожь, которая только что пробежала по его телу.

— Ты же не хочешь сказать, что этот старик шпионил за тобой до того, как мы пришли сюда, не так ли?

— Конечно нет, – сказал Гэри. – Все, что хотел, я уже сказал.

— Ну, я толком тебя не понял. – Он зашагал вперед. – Пошли. Скоро стемнеет. Нам нужно сосредоточиться.

— Мы также должны признать то, чему являемся свидетелями. Как еще мы сможем понять, что происходит?

Кит продолжал подниматься, но его взгляд вернулся к реке внизу.

— Может быть, нам лучше не понимать, – сказал он.

Трудно было сказать, наступают ли сумерки или просто небо затянуто серыми тучами. Джун полагала, что это не имеет значения. В любом случае скоро грядет ночь. Тьма неизбежна. Джун поняла это в раннем возрасте.

Сойдя с тропы, чтобы избежать встречи с кровосмесительной семьей, Джун шла по лесу, руководствуясь только внутренним компасом. Всю свою жизнь она чувствовала это – тягу к чему-то, чему не могла дать названия, но чувствовала глубоко внутри, будто там бился в конвульсиях зародыш. Было время, когда Джун боролась с этой тягой, веря в слова бабушки и дедушки о том, что в ней есть нечто большее, чем просто наследственность предков. Жажда странствий была вызвана не только тем, что Джун выросла в дерьмовом городе, полном дерьмовых людей. Она также боролась с необъяснимым влечением к грязным и мерзким местам. Но теперь она вернулась в Бийц, самое неподобающее место для любой порядочной девушки. Ее странным образом манило туда, сильнее, чем когда-либо прежде. Джун и сама была не прочь поддаться тяге. Это было нечто большее, чем порыв, – это был инстинкт.

Джун продиралась через заросли, когда свет вокруг нее померк. Заметив что-то вроде тропы, она зашагала туда сквозь завесу голых деревьев. Казалось, чем дальше она продвигалась вверх по реке, тем крупнее и уродливее становились деревья. Поросшие мхом камни уступили место черным валунам, которые угрюмо возвышались в мертвом лесу, как надгробия. Джун вглядывалась в дикую местность, как осторожный солдат в чужой стране. Она была родом из Бийца, но это место не было для нее домом. Как и любое другое. Для Джун само понятие «дом» было фикцией.

Она поднялась на вершину холма. И тут заметила хижину.

Джун остановилась. Она огляделась по сторонам, почти ожидая, что какой-нибудь деревенщина набросится на нее. Лес был мрачным и тихим, а лачуга впереди выглядела мирной, как мавзолей. Джун расслабилась, увидев, что хижина в ужасном состоянии. На разбитых окнах фольга. Дверь распахнута настежь. Даже самый заядлый деревенщина не смог бы жить в такой развалине. Хижина опасно накренилась, и казалось, что всего один упавший лист способен обрушить крышу.