Книга Холодное послание, страница 92 – Дарья Литвинова

— Во-первых, прошло всего девять лет, а не десять. Во-вторых, Рябская сейчас будет рассказывать в комитете, из-за чего именно начала махать ножом, и, может быть, получит в итоге срок за убийство в состоянии аффекта, а не за статью сто пятую. Будет рассказывать – упомянет насильника, а ей, когда тот подонок ее поймал на Туннельной, было четырнадцать, то есть это уже никак не частно-публичное обвинение, а публичное, самое что ни на есть, то есть заявление ее не нужно… И потом: разбой был? Телефон спер? Был, спер. В рот девчонке свой хрен засунул? Засунул. А это опять же уже другая статья, нежели изнасилование – насильственные действия сексуального характера, и тоже третья часть. А поскольку обе статьи особо тяжкие, сколько должно пройти времени до окончания срока давности? Пятнадцать лет. Вот и считай. Саня, Саня…

— Сеня, Сеня, – в тон ему ответил вмиг погрустневший Вершин. – Это что же, после допроса доблестное прокурорско-комитетское братство выделит нам рапорта на три статьи, и будем мы доказывать, что именно покойный в свое время испортил жизнь подозреваемой Рябской до того, что она его даже грохнула?

— Еще хуже, Санечка.

— Куда хуже? Ты представляешь, сколько мороки, ведь одного ее опознания для дела не хватит, устанем очевидцев выискивать, да и где они были, очевидцы, когда девочку насиловали…

— А хуже туда, – зловеще сказал Калинин, – что есть у меня сомнения в виновности Белого, причем сомнения неустранимые.

— Какие еще сомнения?

— Покойному сколько лет?

— Тридцать четыре.

— Алкоголик?

— Соседи говорят, ни в коем разе, у него половина желудка вырезана и с печенью что-то, да ты посмотри, он же выглядит на все пятьдесят. У него еще и дочка-инвалид с ДЦП, так что деньги в основном на лечение уходят. Образцовый семьянин…

— Да уж, образцовый. Вернется жена с больной дочкой из санатория, а мужа нет, мужа убила проститутка, вызванная на дом… Я не к этому веду. То есть тогда, когда Рябскую изнасиловали, Белому было двадцать пять.

— Совершенно верно мыслишь.

— А Рябская описывала человека за сорок. То есть такого, какой сейчас мог бы выглядеть старо, как и Белый, но ему было бы уже под полтинник.

Вершин скривился.

— Да девчонке четырнадцать было, ей все двадцатипятилетние должны стариками казаться или хотя бы предпенсионного возраста.

— Э-э, нет. Рябская конкретно сказала: насильник был очень взрослым, она запомнила, что кожа была чуть дряблая, изо рта воняло, а на голове были залысины. Видел ты у Белого залысины?

— Слушай, не парь мне мозги! Что ты хочешь этим сказать? Что Рябская по синей дыне грохнула ни в чем не повинного человека, а маньяк до сих пор на свободе и отделу теперь светит хороший висяк? И все это только на основании твоих домыслов?!

Калинин коротко кивнул.

— И последний штришок, – он протянул Вершину паспорт. – Белый и его семья зарегистрировались в этой квартире три года назад. До этого проживали в Саранске. И не вздумай говорить, что он периодически выезжал из Мордовии в наш город и прятался на Туннельной!

Вершин безнадежно посмотрел на капитана и промолчал.

В этот раз нервы Легостаеву помотали по полной программе. Сначала настырный Вершин выспросил почти всю его биографию, включая детский сад, заболевания типа коклюш и оценки в аттестате; затем он передал травматолога Калинину, который после истории с Ильясовой подозревал всех и вся, и поэтому врача тоже помучил. Напоследок в кабинет заглянул Бараев, о травматологе наслышанный, и поинтересовался, ходил ли тот к бабке снимать порчу.