Книга Дом с леденящей тишиной, страница 49 – Дарья Литвинова

— А свобода?

Кимиров не нашелся что возразить.

Когда он вводил в курс дела прибывшего сменить его Симонова, то предупредил, чтобы в душеспасительные разговоры с копателями он не лез: бомжи, поначалу общительные, чем больше рассказывают, тем сильнее становятся угрюмыми, замыкаются в себе. Симон кивал, но от одного уточняющего вопроса не удержался:

— Где же они все живут зимой?

— А мы однолетки, – заржал Буха, – зимой помираем! – Но снизошел до объяснения и рассказал, что зимой ничего не меняется; только надевают больше ветоши и тряпья, чтобы не замерзнуть, да ходят в приюты на бесплатные горячие обеды. – А вообще, зимы у нас теплые, – подумав, добавил он. – И слава богу.

Тем временем в Следственный комитет попросили явиться оперативников, работающих по делу Ворониной; по факту кто только не занимался этим делом последнее время, но материалы были отписаны Муфаеву и Юкову, поэтому поехали вдвоем.

— Воронин нажаловался, – уверенно сказал Муфаев, поднимаясь на второй этаж, в следствие. – К бабке не ходи.

— Может, просто отчитаться. Вон сколько времени прошло, дело возбуждено, а толку нет.

— Говорю тебе, этот черт заяву накатал. Им же делать нечего, в камерах.

Юков ничего не сказал; его так утомила свалка, что ничего не хотелось докладывать: просто сказать о нулевом результате, выслушать наставления и упреки в бездействии, после чего поспать и наутро отправиться к чайкам, менять Симона. Последний был так поражен масштабами поиска и колоритом копателей, что добровольно вызвался быть на подхвате хоть сутки; на его долю уже выпал радостно-тревожный момент, когда сразу по прибытии Симонова на свалку волонтер раскопал нечто похожее на искомый пакет; однако тот был разодранный, и отсутствие расчлененки обнаружилось сразу.

Поздоровавшись с находившимися в кабинете, Юков вопросительно посмотрел на Эллинова: мол, какова цель визита? Муфаев же безразлично уставился в стену.

— Как дела на мусорном полигоне? – помолчав, спросил Эллинов.

— Копают, – лаконично ответил Юков.

— Много перекопали?

— Четверть.

Снова помолчали.

— Можете сворачиваться, – устало проговорил сидящий за столом Шитиков. – Ваш Воронин наврал про свалку.

Муфаев повернулся к нему всем корпусом и вытаращил и без того выпученные глаза:

— Что значит – наврал?

— Сбрехал, – перефразировал прокурор-криминалист. – Сочинил, измыслил, выдумал. Никого он не расчленял, никаких пакетов не отвозил.

— А зачем тогда?.. – не договорил Юков.

— Побоялся, что вы его бить начнете. А у него пионефроз, почки гнилые, и с шеей проблемы. Один удар, и… Поэтому решил, что вы в мусорке пороетесь, пороетесь, не найдете доказательств и отвяжетесь, а он пока адвоката позовет нормального. И его выпустят.

Юков потерял дар речи.

— Он что, совсем идиот? – еле вымолвил он. – Кто с такими вещами играется?

— «Нету тела – нету дела», слышал? Вот и он слышал. Ну и идиот немного, конечно.

— А мы по этой вони ходили?!

Шитиков развел руками. Во время их с Ворониным разговора присутствовал адвокат, который был очень вежлив и спокоен; он предоставил результаты биллинга по телефону своего подзащитного, а также список свидетелей на два листа, могущих подтвердить передвижения Петра за период исчезновения его жены, и даже предложил перекинуть файл с камер видеонаблюдения, доказывающих, что в указанный период Петр был очень далеко. Пока Шитиков знакомился с бумагами, обеспечивавшими бывшему подозреваемому стопроцентное алиби, Петр рассказал о своих заболеваниях, а также о склонности Марии Ворониной к бродяжничеству.