Книга Однажды в Гарлеме, страница 132 – Колсон Уайтхед

Насколько Фредди запомнилось, ограбление Лайнус придумал в Сент-Огастине.

— Думать о чем-то одном было не в его характере, — пояснил он Карни. — У него была куча идей — сегодня это, завтра то.

Сделать кнопку «стереть» на печатной машинке, выпустить специальную крышечку для пузырьков с пилюлями, чтобы маленькие дети не могли их открыть. Наркоманская молва сообщала, кто из докторов по доброте душевной выписывает рецепты на морфин и в каких аптеках без вопросов продают иглы — что, если бы существовали «Желтые страницы для нариков» с перечнем всех недобросовестных и недалеких врачей и аптек? Планы были завиральные, изобиловали огрехами, Лайнус рассказывал о них один раз и больше не вспоминал. Ограбление — другое дело.

— Он несколько раз заговаривал об этом плане, всю обратную дорогу крутил его в голове. Мы тогда уже были как братья, — пояснил Фредди.

Карни воспринял эти его слова как оскорбление — чем они, впрочем, и были; Фредди обрадовался, что удалось задеть брата. Когда они в последний раз общались вот так, только вдвоем? Как в прежние времена. И сейчас, и тогда говорил в основном Фредди. Если молчание затягивается, начинаешь

думать о разном. Фредди рассказчик, Карни его напарник, слушатель-простак. Долгое время это срабатывало.

Передняя дверь «Мебели Карни» была заперта. Жалюзи на окне кабинета, смотревшем в торговый зал, закрыты. Кабинет превратился в капитанскую каюту на субмарине: как в фильме об американских подводниках времен Второй мировой «Идти тихо, идти глубоко». Мир не ведает, что происходит там, в темноте, а те, кто ниже, не видят того, что наверху.

Погружаться под воду Фредди выпало не впервой. Те периоды, когда его изгоняли из приличного общества, начиная с тех пор, как он три года назад очутился в «Гробницах», он сравнивал с субмариной: его любимая аналогия. Железные шконки, встроенные в серые стены камеры, напомнили ему кубрики для экипажа в «Путешествии на дно моря», хотя в тех и людей было меньше, и не кишели крысы. Четыре шконки на шестерых. Фредди свернулся калачиком на бетонном полу, пропитавшемся мочой. Сорок восемь часов в каталажке едва его не сломили. Его до сих пор терзали кошмары, полные полузабытой жути: тараканы ползут к нему в ухо, будто там клуб «Коттон» для насекомых, в мерзкой столовской овсянке плавает белый червяк, корчится на его языке.

Всю свою жизнь Фредди слышал о Манхэттенской городской тюрьме от ребят, по глупости туда угодивших. Фредди никогда не понимал идиотов, хвалившихся, что отбывали срок, — к чему на весь свет объявлять о своем скудоумии? А потом попался и сам. Оказалось, там еще гаже, чем рассказывали. В первый же день, когда Фредди стоял в очереди в столовке, охранник огрел его дубинкой по башке. Фредди пошатнулся и рухнул на грязный пол. И годы спустя просыпался со звоном в ушах. За что? А он не услышал, как его позвал надзиратель. Покачиваясь, Фредди прошел с подносом и уселся за стол, чтобы отужинать засохшей копченой колбасой и плесневым хлебом. Через два стола от него какой-то облом откусил другому заключенному мочку за то, что тот не отдает кетчуп. Еда всюду была паршивая.

Позже, в камере-кубрике, Фредди перестал гонять крыс — ночью они резвились, — потому что сокамерник предупредил его: «Будешь их бить, они будут кусаться».