Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 176 – Ник Савельев

Он вернулся в пансион уже затемно. В комнате было душно, пахло нагретым за день деревом и сырой штукатуркой. Он открыл окно настежь, снял китель и лёг на кровать. Завтра нужно было искать выход на контрабандистов. Тихо, без лишних глаз. Здесь, в портовом городе, это было возможно. А пока – «помало», помаленьку. В этом климате спешка убивала так же верно, как пуля.

Он закрыл глаза. Море шумело за окном ровно, спокойно, словно дышало. Где-то далеко, на севере, стреляли пушки, и майор Ронге в своём кабинете перебирал ворох телеграмм, пытаясь найти его. Перейра усмехнулся в темноте. Помало, господин майор. Помало.

* * *

Телеграмма из Лунденбурга пришла в третьем часу пополудни. Ронге прочитал её дважды, потом положил на стол и долго смотрел в окно, хотя за окном не было ничего, кроме серого неба и мокрой крыши соседнего корпуса.

Первое. Перейра, он же Штепанек, исчез. Эшелон «Кагран-три» прибыл в Лунденбург, простоял там до утра, затем двинулся дальше. На перекличке перед отправкой недосчитались одного человека. Капрал Франц Штепанек не отозвался. Его искали по вагонам, на путях, в буфете. Доложили в комендатуру и завели дело о дезертирстве.

Второе. На станции, в проходе между пакгаузом и глухой стеной, железнодорожный рабочий нашёл тело. Точнее, то, что от него осталось. Голова и кисти рук отсутствовали. Одежды, документов, вещей, не было. Не было ничего, что могло бы помочь провести опознание. Патологоанатом, прибывший из Брно, дал предварительное заключение – мужчина, возраст от тридцати до сорока лет, смерть наступила в результате перелома шейных позвонков, вызванного ударом, нанесённым с большой силой. Увечья нанесены post mortem, целенаправленно, чтобы затруднить опознание.

Ронге оторвал взгляд от окна и снова посмотрел на телеграмму. Он знал, что убитый был, без сомнения, офицером. Еще он знал, что такое Лунденбург. Крупнейший железнодорожный узел на севере империи. Через него ежедневно проходили десятки эшелонов, сотни офицеров, следовавших к своим частям, десятки тысяч мобилизованных. Составы шли на Краков, на Перемышль, на Вену, на Загреб, на Триест, на Инсбрук. Стрелки переводились круглые сутки, и ни один комендант, ни один жандарм не мог уследить за каждым пассажиром в офицерском мундире. Перейра растворился в этом потоке. У него были документы убитого, чьё тело лежало теперь в станционном морге. И с этими документами он мог поехать куда угодно. На юг, к морю. На запад, к швейцарской границе. На юго-запад, в Италию через Тироль или Каринтию. Даже к сербской границе, безумие, но Перейра был не из тех, кто действует предсказуемо.

Ронге закурил. Он смотрел на телеграмму и чувствовал, как внутри у него медленно оседает что-то тяжёлое. Пустота. Та самая пустота, которую он гнал от себя последние четверо суток, заполняя её звонками, телеграммами, сводками, бессонницей и непрерывным движением мысли. Теперь она настигла его. Он понял, что, возможно, проиграл.

Ронге представил себе аргентинца. Он сидит сейчас в поезде, в офицерском мундире, с чужими документами в кармане, и смотрит в окно на проплывающие поля. Он спокоен. Он знает, что сделал всё правильно. И он, вероятно, уверен, что Ронге остался далеко позади.

Ронге затушил сигарету и потёр переносицу. Он думал о том, что не может больше тратить на Перейру столько сил. Идёт война. Каждый день идут сводки с фронтов. Германская агентура активизировалась в тылу. Германские разведывательные группы работали по всей линии соприкосновения. Итальянцы, пока ещё нейтральные, прощупывали границу в Тироле. Надо было присматривать за действиями новых союзников, сербов и русских. Эвиденцбюро должно было заниматься всем этим, и Ронге не имел права сутками гоняться за одним человеком, каким бы опасным тот ни был.