Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 160 – Ник Савельев

Он встал, подошёл к окну и долго стоял, глядя на дождь. Капли барабанили по жести карниза с ровным, усыпляющим звуком. Во дворе трое солдат в мокрых мундирах грузили в фургон какие-то ящики. Часовой у ворот переминался с ноги на ногу. Воробей скакал по карнизу, отряхивая крылья. Обычная жизнь, обычный день, но Ронге знал, что обычных дней больше не будет.

Он знал, что если немцы найдут этого Перейру первыми, это будет проблемой. Его личной проблемой. Немцы придумают, как подкинуть информацию о том, кто стоит за майскими терактами, и сделать ее убедительной. И тогда всё, что Ронге докладывал эрцгерцогу о немецком следе, о заговоре, приобретет совершенной другой оттенок. Эрцгерцог не простит ошибки, из-за которой империя разорвала союз с Германией и вступила в войну на стороне Антанты. История обратного хода не имеет, и войну нельзя остановить со словами «постойте, мы, кажется, немного ошиблись». Поэтому Ронге ожидает петля за государственную измену, или пуля в затылок, как человеку, который слишком много знает. Либо ему придется как следует постараться и выставить все это дезинформацией и оперативной комбинацией немцев. Самый лучший вариант – найти аргентинца первым, допросить и затем ликвидировать.

Ронге закрыл глаза. Он представил себе дочь. Ей шесть лет, она сидит на ковре в их квартире на Альзергрунд и возит по ворсу деревянную лошадку. Когда он приходит со службы, она бежит к двери, раскинув руки. «Папа!» – и он подхватывает её, лёгкую, пахнущую молоком и детским мылом. Что ей скажут, когда всё кончится? Что папы больше нет? Что папа был предателем? Взрослые не скажут, она сама услышит обрывок разговора, слово, которого не поймёт, но запомнит. А когда подрастёт, ей объяснят. И она никогда никому не расскажет, чья она дочь.

Он открыл глаза. Страх прошёл. Остался холодный, ясный расчёт. Официальный розыск исключался. Нельзя объявить в циркуляре: «Разыщите человека, который докажет, что я ошибся». Любой документ, проходящий через канцелярию, оставляет след. Значит, действовать предстоит самому, через доверенных людей и личные каналы. Без бумаг, без приказов, без канцелярии.

Ронге думал о человеке, которого никогда не видел. Кто он? Профессионал высокого класса, это ясно. Вена, Брно, Усти-над-Лабем, Блумау – он нигде не оставил почти никаких реальных следов. Аргентинский паспорт – легенда, и легенда хорошая. Но она рассыпалась при первой же проверке. Почему такой человек не позаботился о более надёжном прикрытии? Спешил? Или не дорожил легендой, потому что собирался сменить её на другую? Или что-то еще?

Ронге вдруг почувствовал холодок. Что, если Перейра хотел, чтобы его нашли? Что, если он с самого начала знал, что фиктивная контора в Цюрихе не выдержит проверки? Знал, и всё равно оставил адрес. И этот след должен был вывести на него, не сразу, не быстро, но неизбежно. Как нитка, за которую тянешь, а она ведёт в темноту, и ты не знаешь, что на том конце.

Ронге привык быть охотником. Пятнадцать лет он шёл по следу – агенты, вербовки, оперативные комбинации, и всегда он знал, что противник прячется. Противник боится. Противник убегает. А этот словно сам шёл навстречу. Он не агент Берлина. Скорее всего, не агент Петербурга. Он, возможно, вообще не агент в том смысле, в каком Ронге понимал это слово. Он – игрок. И его следующих ходов, кажется, не видит никто. Даже немцы, бросившие на розыск все силы, похоже, тоже не знают, кого ищут.