Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 16 – Ник Савельев

Через два квартала он свернул в подворотню, достал из саквояжа другую шляпу, очки в круглой оправе. Встал у стены, выждал минуту. На привокзальной площади он купил газету, местную «Нойе Фрайе Прессе», свежую, пахнущую типографской краской. Зашёл в буфет. Там было пусто, только официантка в переднике протирала стойку да какой-то старик в углу пил чай, глядя в одну точку. Перейра сел у окна, лицом к залу. Спиной к стене. Так, чтобы видеть и дверь, и перрон за окном, и служебный вход.

Официантка подошла, спросила что он будет. Он заказал кофе и булочку. Она принесла быстро, поставила перед ним, улыбнулась. Перейра улыбнулся в ответ – коротко, уголками губ, ровно настолько, чтобы она не подумала, что он невежлив. Она ушла за стойку, и он сразу поймал себя на том, что держит её в поле зрения.

«Официантка, – сказал он себе. – Просто официантка».

Кофе был горьким. Он пил медленно, маленькими глотками, не прикасаясь к булочке. Газету развернул, но не читал – смотрел поверх листа на перрон, на часы над кассой, на дверь, на старика в углу. Старик допил чай, поставил стакан, вышел. Официантка подошла, убрала посуду, вернулась к стойке.

Часы показывали без четверти восемь. На перроне появились носильщики, потом пассажиры. Он поймал себя на том, что сортирует их по степени опасности и усмехнулся. Священник, женщина с ребёнком, носильщики с тележками.

Он допил кофе, оставил на столе монету, вышел.

В восемь подали состав. Паровоз подошёл медленно, выпуская клубы пара, которые смешивались с остатками тумана и таяли, не успев подняться. Перейра сел в пассажирский вагон третьего класса, саквояж поставил на верхнюю полку, устроился у окна. Напротив расположилась пожилая пара. Мужчина читал газету, крупные буквы, заголовки про Берлин, про Белград, про новые пошлины. Женщина дремала, прижавшись к его плечу, седые волосы выбились из-под шляпки.

Поезд тронулся, сначала дернулся, потом поплыл медленно, набирая ход. Вокзал поплыл назад – перрон, кассы, буфет, киоск с газированной водой. Потом потянулись склады, пакгаузы, ржавые заборы, штабеля шпал, будки стрелочников. Дальше начались поля. Солнце было слева, косыми лучами било в окно, и Перейра прищурился. На секунду ему показалось, что он едет в Санта-Фе.

Он закрыл глаза. Он думал, что справится. Думал, что будет спокойным настолько, чтобы не фиксировать взглядом чужие руки, не просчитывать траектории, не проверять каждую дверь и каждую тень. А оказалось, что нет.

Вагон качнуло на стрелке. Он открыл глаза. Женщина напротив пошевелилась во сне, вздохнула. Мужчина перевернул страницу. Поезд шёл на север, и внутри Перейры всё ещё звучала та медленная, вязкая тишина, которая включилась в ангаре. Он думал, она выключится, когда он выйдет оттуда. Но она не выключалась.

Он сидел у окна в кафе на Рингштрассе. Перед ним на мраморном столике остывал меланж, жирная пенка уже успела схватиться плёнкой. Официант в белом фартуке давно перестал подходить, поняв, что этот господин не собирается делать новый заказ.

Стекло было чисто вымыто, и улица просматривалась хорошо. Напротив, через широкую ленту бульвара, возвышалось здание Военного министерства – массивная, величественная постройка из светлого камня, которую архитектор, видимо, проектировал с мыслью о вечности. Пилястры, руст, скульптурный фриз, огромный бронзовый орел над главным входом. Всё это должно было внушать уважение, и, судя по тому, как прохожие равнодушно скользили взглядом по фасаду, оно давно перестало внушать что-либо, кроме скуки. Скучно было даже маршалу Радецкому, судя по выражению его бронзового лица.