Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 150 – Ник Савельев

Брно. Чешские манифестанты заняли ратушу на Большой площади. Над зданием поднято красное знамя с белым львом. Жандармы оцепили центр, но активных действий не предпринимают. На вокзале неизвестными повреждены пути и стрелки, движение поездов остановлено полностью. По неподтверждённым данным, чешские железнодорожники демонтировали рельсы на перегоне к северу от города, чтобы исключить переброску войск. Говорят о диверсии на телеграфе, связь с Веной работает с перебоями.

Пльзень. Вооружённые отряды местных немцев выдвинулись к заводам «Шкода», намереваясь взять их под охрану. Дирекция завода отказала им в доступе, ворота заперты, вызвана полиция. В ответ чешские рабочие, а их на «Шкоде» большинство, объявили забастовку и потребовали выдать им оружие для защиты от немцев. Завод стоит. Литейные цеха, прессовые мастерские, сборочные линии – всё молчит. Комендант гарнизона телеграфирует в Вену одно и то же: «Положение угрожающее».

Вайс откинулся на спинку стула. Он представил себе эту картину – солнечный майский день над Пльзенем, каштаны в цвету, а посреди города мёртвый завод, и две толпы у его ворот, разделённые цепью полицейских. Немцы с револьверами, чехи с голыми руками. И тишина. Он вдруг подумал, что это и есть главный звук рушащейся империи. Не грохот взрывов, а тишина остановившихся цехов. И улыбнулся краем рта, горько, почти весело. Потому что абсурд происходящего достиг той точки, за которой оставалось только смеяться.

Он взял третий номер – «Арбайтер Цайтунг». Социал-демократическая газета смотрела на события с иной колокольни, и перо у её авторов было не менее острым, чем у «Германикуса». Заголовок гласил: «КРОВЬ РАБОЧИХ НА УЛИЦАХ ПРАГИ. БУРЖУАЗНЫЕ НАЦИОНАЛИСТЫ РВУТ БОГЕМИЮ НА ЧАСТИ». Передовица начиналась так:

«Пока чешские депутаты произносят речи об автономии, пока немецкие отряды самообороны маршируют с револьверами, рабочие семьи теряют кормильцев. Мы не станем выбирать между чешским и немецким национализмом. Оба они дети одной буржуазной утробы. Оба ведут к одному – залить улицы кровью простых людей, пока господа в сюртуках делят портфели и концессии.

Сегодня ночью в Праге погибли двое рабочих. Их имена нам известны. Карел Новотный, литейщик с завода «Шкода», отец троих детей, и Йозеф Шварц, слесарь из Либена. Оба чехи. Оба пролетарии. Завтра погибнут немцы. Все они – пешки в игре, где ставка – власть, а плата – их жизни. Мы призываем рабочих всех национальностей остановить братоубийственную бойню. Враг не тот, кто говорит на другом языке. Враг тот, кто наживается на общей крови».

Далее шёл короткий, но хлёсткий комментарий о ситуации в Пльзене. Автор ядовито замечал, что господа из дирекции «Шкоды», ещё вчера наживавшиеся на военных заказах, сегодня прячутся за полицейскими кордонами, а рабочие, и чехи, и немцы, остаются один на один против друг друга. «Кому выгоден этот хаос? – спрашивала газета. – Уж точно не тем, кто стоит сейчас у заводских ворот без работы и без хлеба».

Вайс сложил газету. Три голоса. Три версии правды. И ни одна не была полной. Он придвинул к себе чистый лист и начал писать заметку для завтрашнего «Фремденблатт». Сухо, без эмоций, без воззваний, так, как требовал редактор. Он на минуту отложил перо и выглянул в окно. Над Веной сияло майское солнце, заливая Рингштрассе ровным золотым светом. Трамваи бежали по расписанию, платаны зеленели, дамы в светлых платьях выходили из кондитерских. Город жил, и в этом была своя, особая ирония. Империя трещала по швам, а каштаны всё так же цвели, и солнце всё так же грело. И от этого контраста было почти весело.