Книга И ад следовал за ним. 1914, страница 148 – Ник Савельев

* * *

На следующее утро манифест вышел в экстренном выпуске «Винер Цайтунг». Австро-Венгрия уведомляла мир, что приостанавливает действие Тройственного союза в части, касающейся Германии, и оставляет за собой право искать иных путей обеспечения своей безопасности и территориальной целостности. Вена замерла. В министерствах, в кофейнях, в офицерских собраниях документ читали и перечитывали, не веря глазам. Никто не помнил, чтобы наследник престола издавал акт такой силы без подписи императора, без одобрения парламента, без венгерского контрассигнования.

В тот же день Франц Фердинанд вызвал Потиорека и отдал приказ – войскам в Тироле, Зальцбурге, Богемии, Моравии, Верхней Австрии и Австрийской Силезии занять оборонительные позиции вдоль германской границы. Возражения начальника Генерального штаба он оборвал. Затем последовал неофициальный зондаж – эмиссары направились в Париж и Петербург, чтобы дать понять Антанте, что Вена готова к диалогу на антинемецкой основе. Венгерскому премьеру фон Райежу ушло короткое, почти оскорбительное по тону послание с требованием прекратить любые контакты с Берлином и подтвердить лояльность короне.

Окружение наблюдало за наследником с растущим ужасом. В кулуарах Хофбурга, в министерских кабинетах, в генштабовских коридорах всё чаще звучало слово, которое ещё месяц назад никто не решился бы произнести вслух – паранойя. Эрцгерцог, ещё недавно казавшийся самым здравомыслящим из Габсбургов, теперь видел немецких агентов повсюду и, казалось, искренне верил, что империя способна в одиночку противостоять Германии.

Империя Габсбургов, ещё месяц назад бывшая верным союзником Берлина, теперь рвала последние нити, связывавшие её с Германией.

Солнце над Веной в то утро взошло щедрое, почти летнее, и каштаны на Альзергрунд стояли в полном цвету. Деревья, словно розовые и белые свечи тянулись к небу, влажные после ночного дождя. Отто Вайс вышел из дому в шестом часу и на минуту задержался на крыльце, подставив лицо свету. Воздух был тёплый, густой, настоянный на мокрой листве, и в другое время он бы просто постоял так, радуясь тишине. Но сегодня тишина эта была не мирной, а какой-то слишком уж звонкой.

У киоска возле Фолькстеатра толпились люди. Покупали газеты, отходили, разворачивали страницы, и по тому, как они замирали не дойдя до тротуара, Вайс понял – случилось то, чего все ждали и боялись одновременно.

Он взял свою пачку газет – «Рейхспост», «Нойе Фрайе Прессе», «Арбайтер Цайтунг» и, не разворачивая, зашагал в редакцию. По Рингштрассе катили трамваи, звенели на поворотах, извозчики нахлёстывали лошадей, и весь этот утренний шум звучал теперь как-то особенно громко, словно город пытался заглушить сам себя.

В редакции «Фремденблатт» было ещё пусто. Вайс поднялся по лестнице, зажёг лампу, бросил пиджак на стул и сел. На столе стояла вчерашняя кружка. Он отхлебнул холодный кофе, поморщился и развернул «Нойе Фрайе Прессе».

Газета вышла с тяжёлой, почти траурной полосой. Без иллюстраций, без своих обычных язвительных подзаголовков. Только телеграмма из Будапешта, набранная крупным шрифтом, и короткий заголовок над ней: «Правительство Венгрии заявляет о самостоятельности решений».