Книга Тайна серебряного креста, страница 99 – Марина Серова

Он кивнул в сторону открытой двери в конце коридора. Мы заглянули туда. Это была небольшая комната, обставленная скромно, но уютно – полная противоположность той холодной спальне наверху. Заправленная кровать с мятым одеялом, на тумбочке – очки для чтения, закладка в потрепанном томе Достоевского. Здесь он спал. По-настоящему. Здесь он был просто Станиславом Борисовым, а не Серафимом.

И тогда я увидела их. На прикроватной тумбочке рядом с очками лежали те самые часы. Дорогие, с серебряной цепочкой, на тыльной стороне которых – я сейчас уже знала – была гравировка. «С. Б. – от С. П. На вечность». Я взяла их в руки, чувствуя под перчатками холод металла. Часы были тяжелыми. Как и все, что связано с ним.

— Ничего, – развел руками оперативник. – Ни документов, ни записей. Чисто.

Кирьянов кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он отдал тихие распоряжения об описи изъятого из тайника и о закрытии особняка до дальнейших распоряжений суда.

Мы вышли на улицу, и я глубоко вдохнула свежий воздух, пытаясь очистить легкие от запаха пыли, забвения и чужих трагедий. Дверь особняка с громким щелчком закрылась за нами, запечатывая внутри призраков прошлого.

Я стояла на тротуаре, сжимая в кармане те самые часы, которые мы забрали как вещественное доказательство. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени, и особняк Борисова казался еще более мрачным и отстраненным.

Пока я вызывала такси до дома Ольги Воронцовой, мысли о судьбе людей не покидали меня.

Каждый человек – актер на сцене жизни. Одни играют свои роли под мягким светом домашних ламп, другие – под скупым светом уличных фонарей. Но такие, как Борисов, выходят на свою сцену под ослепительными, выжигающими душу прожекторами собственной одержимости. Они творят свой ужас не в темноте, а в свете – холодном, безжалостном, не оставляющем места теням и оправданиям. И этот свет освещает их путь навечно, запечатлевая каждое движение, каждый жест в истории – как урок, как предостережение, как приговор.

Его спектакль закончился. Занавес упал. Прожекторы погасли. Но свет от них еще долго будет стоять в глазах у тех, кто видел финальную сцену. И в моих в том числе.

Неожиданно ко мне подошел Кирьянов, прервав мои мысли. Он молча постоял секунду, глядя на запертые ворота, и тяжело вздохнул:

— Ну и дело, Тань… Никогда не знаешь, что кроется на дне айсберга. Сверху – уважаемый гражданин, а под водой – целый театр ужасов с собственным реквизитом.

Я невольно хмыкнула:

— Главное, чтобы этот айсберг нам всем «Титаник» не подставил. Спасибо, кстати, что в самом начале дал наводку Ольге Воронцовой. Чутье тебя не подвело – дело и впрямь оказалось с душком.

Киря мотнул головой, отмахиваясь от комплимента:

— Да что там чутье… Видел, что дело быстро закроют, а мать не успокоится никогда. Знал, что если кто и докопается, так это ты. Специалист своего дела. Поднять весь этот театр с колен и вывести всех «актеров» на чистую воду – это по твоей части.

Я достала из кармана часы и протянула ему.

— Вот, держи. Еще одна улика. И еще одна история любви, закончившаяся несколькими смертями. «На вечность»… Вышла, можно сказать, правдивая гравировка.

Кирьянов взял часы, повертел в руках, посмотрел на гравировку.

— Вечность – она разная бывает, Иванова. Одним – покой, другим – вечные муки совести в придачу. Такая вечность ему и вышла.