Книга Тайна серебряного креста, страница 34 – Марина Серова

При имени «Алиса» сестра Мария сжалась еще сильнее. При словах «Светлана Петрова» ее бледные губы задрожали, а в темных колодцах глаз вспыхнул настоящий животный страх. Она судорожно сглотнула, ее пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели.

— Спасибо, сестра, можешь идти, – тихо и размеренно произнесла архивариус.

Дождавшись плотного закрытия двери и помолчав пару минут, сестра Мария прошептала:

— Татьяна Иванова? – Голос был тихим, прерывистым. – Ольга Петровна… она… как?

— Тяжело, – ответила я. – Она наняла меня, чтобы узнать правду. Алиса приезжала к вам незадолго до смерти. Вернулась напуганной. Я нашла ее дневник. Она писала, что кто-то знает правду… и ей угрожали. Что она узнала здесь, сестра Мария?

Сестра Мария закрыла глаза, ее пальцы судорожно сжали край стола, суставы побелели. Она долго молчала, шевеля губами в беззвучной молитве. Потом открыла глаза. В них стояли слезы.

— Правда… – прошептала она. – Да. Я говорила с Алисой. – Она сглотнула. – Я должна была рассказать ей раньше. Гораздо раньше. Но боялась. Боялась за нее. И… за себя. Прости меня, Господи… и прости ее, бедную душу.

Она встала, пошатываясь, подошла к тихо горящей лампаде у изображения святых. Пламя отразилось в ее влажных глазах, как крошечные огоньки боли. Спиной ко мне тихо заговорила, будто исповедовалась иконам и теням прошлого:

— Светлана… Светлана Петрова. Она была… дитя этого края. Сирота вроде бы. Жила трудно. Пришла к нам… нет, не пришла. Прибежала. Это было в конце лета, больше двадцати лет назад. Помню… будто вчера. Я делала обход территории – была моя смена. Ночь выдалась леденяще холодной. Тишина такая… мертвая. И вдруг – слышу. Не плач даже. Вой. Животный. Отчаяние, переходящее в безумие. И… тихое надтреснутое напевание. Колыбельную. Такую жуткую в этой ночной тишине.

Архивариус обернулась. Ее лицо было искажено гримасой ужаса, будто она снова видела ту ночь.

— Я вышла за ворота… И увидела ее. В лунном свете… она была как призрак, избитый жизнью. Молода… так молода! Лет двадцати. Но лицо… изможденное, землисто-серое, в грязи и слезах, которые оставляли белые полосы на щеках. Глаза – огромные, безумные от страха, как у загнанного зверя. Волосы – светлые, растрепанные – выбивались из-под дешевого платка. Одежда – простая, поношенная, порванная в нескольких местах, будто она продиралась сквозь кусты. И на руках… прижатый к груди, завернутый в тонкое промокшее одеяльце… крошечный сверточек. Алиса. Они дрожали – и мать, и ребенок. От холода. От ужаса.

Сестра Мария сделала шаг ко мне, ее голос стал громче, пронзительнее, полным немыслимой жалости:

— Она задыхалась от рыданий, слова рвались клочьями: «Сестра! Спасите ее! Ради Бога! Они… они найдут меня! Убьют! И… и ее! Маленькую! Невинную! Они не пощадят!» Она тыкала пальцем в темноту за спиной, туда, где шелестел холодный ветер в ветвях. «Он… он знает! Он везде! Видел! Видел, как я ушла!» Она сунула мне ребенка. Не попросила – сунула. Как горячий уголь, от которого хотела избавиться, чтобы спасти. Малышка пискнула тонко, жалобно. «Возьмите! Спрячьте! Скажите… скажите, что нашли! Не связывайте со мной! Иначе… иначе смерть ей!»

Сестра Мария закрыла глаза, слезы потекли по ее морщинам.

— Я растерялась. Ребенок на руках… холодный, легкий, как перышко. А она… Светлана… упала на колени в грязь, обхватила мои ноги, лбом стучала о землю: «Умоляю! Спасите мое дитя! Отдайте его добрым людям! Забудьте меня! Я… я принесу только беду!» И тут… она вытащила из-под одежды икону. Старинную, в потемневшем серебряном окладе. Святую Елизавету. Сунула ее мне вместе с ребенком. «Оберег… Ее оберег… Пусть святая хранит ее… раз уж я не могу…» Голос ее сорвался на шепот, полный такой безысходной материнской боли, что у меня сердце разорвалось. Потом она вскочила, оглянулась в темноту и… побежала. Не оглядываясь. Растворилась в ночи. Как тень. Как призрак. Оставив мне дитя и икону… и этот леденящий ужас в душе.