Книга Сад твоей лжи, страница 45 – Лиз Ньюджент

Я не знал, почему больше не мог учиться, но просто потерял интерес. Казалось, что в этом больше нет смысла. Я переживал за маму, а Энни Дойл все еще преследовала меня во снах. Так что когда я садился за уроки, то просто начинал писать безумные фантастические истории о том, как спасаю Энни Дойл, или иду ужинать с Энни Дойл, или занимаюсь сексом с Энни Дойл. Браслет с именем Марни я хранил под подушкой. Если бы бабушка только знала. Она придумывала задания, чтобы я оставался на ногах. Она заставляла меня пропалывать насквозь промерзшую землю вдоль забора в феврале, таскать хлам с чердака в сарай в дальнем конце сада, а потом обратно. Она предложила нашей полоумной старой соседке, чтобы я выгуливал ее собаку.

Бабуля Фитц не делала секрета из того, что считает мою мать слабой и эгоистичной. Бабушка потеряла своего сына, свою «плоть и кровь», и при этом «не чахла в больнице, бросив несчастного ребенка на произвол судьбы». Наверное, нужно отдать ей должное за то, что она действовала, как сама считала, в моих же интересах. По моему угрюмому виду и сердитому обращению она должна была понимать, насколько я ее ненавижу, но мое плохое отношение не помешало ей повесить замок на холодильник. Раз или два я слышал, как бабушка всхлипывает или плачет, но, когда заходил в комнату, она быстро вытирала глаза и отдавала очередной приказ. Я понимал, что она скорбела о сыне.

Я навещал маму раз в неделю и горько жаловался на бабушку, но она еще очень долго не была в состоянии ответить что-то осмысленное. Я пытался напомнить ей о счастливых временах, показывал подвески на ее браслете, рассказывая о значении каждой, но казалось, никаких заметных улучшений не было. Я боялся, что она никогда не оправится. Она сидела рядом со мной, поглаживала мне руку и улыбалась, словно слепая. Вероятно, медикаменты делали свое дело – усмиряли ее разум, чтобы он мог излечиться.

Но в какой-то момент мама начала включаться в окружающую действительность, обсуждать со мной газетные статьи или телевизионные шоу, которые посмотрела. Она стала болезненно худой и жаловалась, что не может спать из-за новых лекарств. Постепенно она начала снова меня замечать. Ей хотелось поправиться. Ее приводила в ужас мысль остаться запертой навечно.

Однажды она сказала мне:

— Хотя бы больше не будет выкидышей. Теперь, когда папы больше нет. – На ее глаза навернулись слезы.

— Я позабочусь о тебе, мам, – пообещал я.

Ее взгляд посветлел, а в лице вновь появилась теплота, и я начал надеяться, что скоро она снова станет собой.

Однажды я вернулся из школы и обнаружил, что бабушка купила мне несколько комплектов новой одежды. Подобрано все было на удивление со вкусом: настоящие хлопковые джинсы, пиджаки, футболки, кофты, свитера. Я давно привык к штанам на резинке и растянутым балахонам.

— Ты вообще в зеркало смотришься? – спросила она.

Ответ был – нет. Обычно я избегал зеркал или смотрел только на отдельные части тела – на постоянно вскакивающий прыщ на подбородке, или на ссадину на бедре, полученную после того, как меня впечатали в стену в школе, или на клок волос за левым ухом, который упорно не приглаживался ни бриолином, ни расческой.

— Пойди наверх и примерь, – сказала она. – Я могу вернуть то, что не подойдет.