Книга Сад твоей лжи, страница 139 – Лиз Ньюджент

Полиция вторглась в мой дом и допрашивала меня часами. Они нашли все доказательства, указывавшие на Лоуренса, а потом отрыли пруд, как я и предполагала, и нашли останки Энни Дойл. Мне нельзя было жить дома, пока криминалисты тщательно все обследовали, но дни я проводила в больнице, а ночи – у Малкольма. Тем временем в СМИ разгоралась шумиха.

«Проститутка убита школьником».

«У подозреваемого в убийстве при задержании случился сердечный приступ».

«Топ-модель Карен Фенлон была хорошо знакома с подозреваемым в убийстве ее сестры».

Ее фамилия была Фенлон. Ее фамилия в замужестве. У нее даже не было прав на моего Лоуренса. Какая же наглость – полагать, что она сможет околдовать моего сына со своим пролетарским акцентом и ужасными манерами за столом. Все ее фото из журналов появились под заголовками, кричащими: «Сестра убитой проститутки!»

Из-за физического состояния Лоуренса он не мог предстать перед судом. Так что газеты не могли называть его имя, но Дублин был маленьким городом, и через несколько дней все уже знали, что Лоуренс был подозреваемым. В то время я была предельно собранна. Мне была отвратительна публичность, но я знала, что, если кончу в клинике, если меня снова упекут, Финн и Рози получат право опекунства и продадут Авалон, так что мне нужно было сохранять ясную голову и здравый рассудок. Малкольм поддерживал меня.

Все были в шоке. Никто из коллег Лоуренса даже не предполагал, что он способен на такое. Хелен, к моему удивлению, была безутешна. Она навещала меня несколько раз, пытаясь понять, как Лоуренс смог скрыть это от нее, пытаясь найти ему оправдания. Я проливала вместе с ней горькие слезы, но замечала, что иногда Лоуренс был склонен к внезапным вспышкам ярости. После нашего последнего столкновения у меня было сломано запястье, и это было достаточным доказательством. Хелен вычислила, что они встречались с Лоуренсом в момент исчезновения Энни. Но так и не поняла, что была его алиби, ведь никто не мог установить точно время и дату смерти Энни.

Карен Фенлон, очевидно, оставила свою модельную карьеру и вернулась к мужу, которому хватило глупости принять ее обратно.

Через три месяца после приступа Лоуренса мне разрешили вернуться в Авалон. Я много дней потратила на то, чтобы избавиться от следов присутствия полиции в моем доме. Ко мне приходил Малкольм: он снова наполнил пруд и посадил розовые кусты. Потом Лоуренса отпустили под мою опеку. Он почти не говорил, но был невероятно покладист. Он уже больше никогда не сможет читать или писать, никогда не сможет позаботиться о себе. Ему нужна была помощь с едой, но он сам справлялся с туалетом и мог почти полностью одеться. В основном он бессмысленно мямлил, но знал слово «мама» и мог показать на предмет, который был ему нужен.

Малкольм крутился вокруг меня месяцами, пытаясь утешить, но, к счастью, хотя он каждый день имел дело с ментальными аберрациями, с ментальной деградацией ему оказалось справиться сложнее. Постепенно Малкольм исчез из нашей жизни, не считая тех случаев, когда он был мне нужен для всякой мужской работы по дому.

Поскольку Лоуренс был недееспособен, мне удалось юридически переоформить коттедж на свое имя. Я тут же его продала. На вырученную сумму мы можем прожить еще довольно долгое время. Будем экономить. Государство предоставляло Лоуренсу пенсию по инвалидности, так что, с учетом моей вдовьей пенсии, голодать мы не будем. Через какое-то время Хелен стала нашим единственным гостем, не считая социальных работников время от времени. Но в основном мы были вдвоем с Лоуренсом. Не думаю, что он особо много понимает, но часто, очень часто, я застаю его на кухне смотрящим в окно. Я спрашиваю, на что он смотрит, но он не отвечает и продолжает глядеть в пустоту.