Книга Тёмные очки, страница 81 – Джон Диксон Карр

Из глубины комнаты послышалось какое-то дребезжание, затем щелчок, как будто открыли и тут же снова закупорили бутылку. В проекторе раздалось слабое жужжание, которое затем крепло, превратившись в ровный, устойчивый звук. Экран вспыхнул, замигал, а потом погас.

Однако это не означало, что что-то испортилось, поскольку комнату по-прежнему наполнял ровный жужжащий звук. Темнота на экране приобрела сероватый оттенок и слегка задрожала. Казалось, это будет длиться бесконечно. Но вот показалось расплывчатое светлое пятнышко, и вдруг все залило ослепительным светом. Было впечатление, что в центре экрана появилась вертикальная трещина, возле которой находилось темное пятно, заставляющее ее расширяться. Эллиот понял, что это такое. Они снова были в музыкальной комнате, находились лицом к кабинету. И Маркус Чесни открывал раздвижные двери.

Кто-то закашлялся. Изображение слегка подпрыгнуло, и они увидели словно отрезанные от них морем темноты стол и заднюю стену кабинета в «Бельгарде». На границе темноты колыхалась какая-то тень – очевидно, тень человека, который возвращается обратно к столу. Снимая этот момент, Хардинг отошел слишком далеко влево, так что двери на лужайку в кадр не попали. Свет был неверный и довольно слабый, несмотря на резкие тени. Однако в этом неверном свете был отчетливо виден мерцающий мрамор каминной полки, циферблат часов, чей маятник отбрасывал яркие блики, спинка кресла, широкая поверхность стола, конфетная коробка, рисунок на которой казался серым, и два крошечных предмета, лежащие на бюваре. Затем на границе света и тьмы возникло движение и показалось лицо Маркуса Чесни, глядящее на них с экрана.

Нельзя сказать, что Маркус Чесни представлял собой приятное зрелище. Из-за расположения света, отсутствия грима, мелькания, вызванного колебанием камеры, создавалось впечатление, что он уже мертв. В лице, казалось, не было ни кровинки, глаза глубоко запали – брови только подчеркивали черные впадины; на щеках, когда он поворачивал голову, появлялись темные пятна. Однако выражение лица было величественное и надменно-спокойное. Он вошел в кадр медленно, не торопясь.

— Посмотрите-ка на часы, – сказал кто-то за спиной Эллиота; голос прозвучал в тишине так оглушительно громко, что перерыл жужжание кинопроектора. – Посмотрите на часы! Который там час?

— Чер-р-р-рт меня побери со всеми кишками! – вскричал Бостуик.

В комнате возникло какое-то шевеление, словно это двигалась мебель, а не люди.

— Сколько там времени? Что они показывают?

— Все они были не правы, – сказал Бостуик, – вот в чем дело. Один сказал – ровно двенадцать, другой – около двенадцати, профессор Ингрем заявил, что без одной минуты полночь. И все они ошибались. Часы показывали одну минуту первого.

— Ш-ш-ш!

Искусственный мир на экране оставался безучастным. Медленно и неторопливо Маркус Чесни выдвинул кресло и сел за стол. Он протянул руку и отодвинул конфетную коробку немного вправо точным и аккуратным движением, которое контрастировало с мельканием экрана. Взял плоский карандаш и сделал вид, что пишет, старательно и неловко. Затем с некоторым трудом он подобрал с бювара второй крошечный предмет – для этого ему пришлось подковырнуть его ногтем. Они ясно его увидели в свете, падающем сзади.