Книга Семь сувениров, страница 74 – Светлана Еремеева

— Даже так?!

— Да.

— И почему же?

— Он говорит, что вы лезете не в свое дело. Копаетесь в том, в чем копаться нельзя.

— И что вы мне скажете, Василиса? – Николай пристально смотрел на нее. Лицо его помрачнело.

Василиса взглянула на него с каким-то особенным выражением, Николай никак не мог понять, что означал ее взгляд, ее раскрасневшееся лицо, ее раздутые ноздри и чуть приподнятые уголки рта. Наконец она заговорила:

— Я попрошу вас, Николай, я очень попрошу вас… Даже если на вас будут давить – продолжайте. Продолжайте, несмотря ни на что… Это очень важно для меня. Очень важно для мамы. Да и для самого отца. Я прошу вас. Я очень вас прошу. Мне больше не на кого надеяться. Да и к тому же… Мне почему-то кажется, что это касается не только меня, не только моей семьи, это касается всех…

— Хорошо, Василиса. Я вас понял. А кто может давить на меня?

— Да кто угодно. Я не знаю. Ваше начальство с телевидения, люди, которых попросит дядя. Ведь он… – Она осеклась.

— Что – он? – переспросил Николай. – Василиса, что – он? Говорите, пожалуйста. Ничего не скрывайте от меня.

— Понимаете… У меня есть все основания думать, что это мог быть он…

— Мог быть он? Вы о чем?

— О том доносе.

— На Андрея Огнева?

— Да.

— Зачем это ему?

— Из-за мамы… Или из-за чего-то, что было с ней связано… Я ничего не знаю… И это незнание мучает меня.

— Вы точно ничего не знаете, Василиса? – тихо спросил Николай.

— Да. Точно. Кроме того, что дядю попросили устроить маму в университет. Попросили какие-то люди из Тарту. Какая-то там вышла история… Грязная, темная история… Какая именно – я не знаю. Чтобы загладить вину перед мамой или чтобы она попросту больше не возвращалась в Тарту, кто-то попросил дядю устроить маму в Ленинграде. Дядя был обязан этим людям. Он знал их тайну. Они знали его тайну. Тайны… тайны… тайны… которые разрушают мою жизнь, жизнь моего сына. Бог знает, чьи жизни еще… Я устала от тайн, Николай. Я хочу узнать правду.

— И вы думаете, это осуществимо?

— Что?

— Узнать всю правду? Да и какую именно правду? Есть ли у этой правды начало и будет ли конец?

— Не знаю, Николай, не знаю… Но жизнь в потемках, жизнь, как в той самой уайльдовской темнице, стала для меня невыносима.

После короткого визита домой, где его ждал голодный кот, Николай вновь отправился на Ждановскую набережную. Нужно было спешить. Исаев звонил несколько раз, но Николай не отвечал. Он думал, что, возможно, Константин Семенович начал действовать, и тогда ничем хорошим разговор с Виктором бы не закончился. Наверняка на него уже давили.

Когда Николай входил в квартиру Волкова, он заметил на замочной скважине свежие царапины. Кто-то пытался проникнуть в квартиру, но не смог открыть дверь. Ключ был только в двух экземплярах: у него и у Василисы. Неужели Константин Семенович решится на взлом? Чего он боялся? Что там крылось – в этом запутанном архиве, в этой бездонной западне?

Вдумываться во все это было некогда. Нужно было работать. Он включил свет в прихожей и, как всегда, посмотрел на журнальные и газетные фрески 1980-х годов. На этот раз взгляд его упал на вырезки из «Огонька» 1989 года. На черно-белых фотографиях прорисовывались едва заметные очертания ГУЛАГа. Шеренги осужденных в ватниках, ушанках и кирзовых сапогах шли к железным воротам. Лица этих людей были изможденными, серыми, изъеденными самыми черными мыслями. Они шли навстречу долгим годам страданий, разлуки с близкими, навстречу вечному забвению или, возможно даже, самой смерти.