Онлайн книга «Семь сувениров»
|
Маньяк – вовсе не парадокс, как это предполагают некоторые современные философы. Как это предполагал сам Волков, начиная писать свои первые культовые романы. Маньяк – вовсе не тот, кто зловеще замахнулся ножом на человеческое общество со стороны, из какого-то мистического небытия. Нет. Маньяк – часть толпы, ее порождение, ее кульминационная негативная точка. Ее нарыв. Хотя он одновременно как бы противопоставлен толпе внутри же самой толпы. Он – ее отражение, кривое, искаженное изображение. Не кого-то в отдельности, а каждого в целом – отражение единого лица толпы. Маньяк не различает людей, они лишь объекты-жертвы, у них нет своей судьбы, нет своего «я», нет своей боли, им нечего и некого терять. Они – лишь тени, симулякры, формы, наполненные чем-то производственным или же совсем пустые. Маньяк, испытав на заре жизни какую-нибудь психологическую травму, в каждом видит виновника этой травмы. И вовсе не потому, что этот некто напоминает ему обидчика, а потому, что маньяк не различает лиц, для него каждый в толпе есть его обидчик, а значит – потенциальный объект, потенциальная жертва. Ангарский маньяк, убивший более восьмидесяти пяти женщин, сравнивал себя с компьютерным процессором огромной мощности, ему все равно было, кто перед ним. Он просто бил молотком и уносил ноги. Он ни о чем не задумывался. Он ни о чем и ни о ком не жалел. Он говорил, что боролся с «падшими женщинами», а убивал всех подряд – обычных женщин – матерей, жен, сестер, работниц фабрик, учителей, музыкантов, продавцов… Они все были для него падшими. Потому что в толпе – все одинаковые, в толпе нет различия. Мир, превратившийся в единое цифровое тесто объектов, – обреченный мир, ком, несущийся в пропасть. Истинным парадоксом является лишь тот, кто однажды обнаруживает себя посреди толпы и понимает, что все вокруг – разные, что все, включая его самого, уникальные. Он начинает различать. У каждого есть свой голос, свое тело, свое лицо, своя мечта, своя боль и своя радость. Этот «кто-то» выпрыгивает из гулкого потока толпы и оказывается на обочине. Он вырубает все системы и сидит, ошеломленный, посреди опустевшего пространства офлайна. Затем он встает и идет сам по себе. И каким-то странным образом за ним, из плотного месива соединенных в общий ком лиц, рук, ног, начинают выпрыгивать другие. И они идут не с ним, они идут совсем близко, но отдельно – они есть субъекты, они есть не часть толпы, а люди. Каждый из них – не часть толпы, а отдельный человек. И каждый такой человек ощущает не смешанность, а общность с другим человеком. — А что вы слышали о Радкевиче? – спросил Николай. – Я имею в виду, в последнее время. Шахов заметно помрачнел, глаза налились розоватой жидкостью – то ли слезами, то ли кровью. — В последнее время? – тихо спросил он. – В последнее время он как жил все эти годы в колонии для пожизненно заключенных, так и живет… Волкова давно нет, Огнева нет, все жертвы Радкевича давно в мире ином, а он все еще здесь… мемуары пишет… — Где? В колонии? — Да. Издательство одно заинтересовалось. Заключило с ним договор. — И о чем же? — Да все о том же. О его убийствах. Взгляд на то, о чем писал Волков, но, так сказать, с другой стороны, изнутри… Николай смотрел на Шахова и не верил своим ушам. Он помнил, конечно, что рядом с датой рождения маньяка в личном деле не было даты смерти, но события его преступлений казались такими давними, что возникало ощущение его небытия. А он, оказывается, жил, писал мемуары, ежедневно ходил на прогулки, получал посылки от родственников… |