Книга Актер, страница 64 – Крис Макдональд

— Серьезно?

— Каждую свободную минуту я готовился к занятиям Инграма. Не знаю, был ли от этого прок, он никогда никого не хвалил. На последнем курсе началась работа над выпускным спектаклем. Должно быть, Сан позволял Инграму вытворять над собой ужасные вещи, потому что меня взяли на роль Кассия в «Юлии Цезаре». Те репетиции оставили самые яркие воспоминания в моей жизни. Не только из-за влияния, которое они на меня оказали, но и из-за того, как Инграм работал с другими актерами. Он выбрал на роль Марка Антония нищего парня, Омара, и…

— Омара Фокс-Дэниелса? Он учился на вашем курсе?

— Девятая группа. Омар не умел стоять на сцене неподвижно. Постоянно дергался. Исправить это можно было массой способов: связать ему руки, перебивать, если он начинает шевелиться. Но вместо этого, зная, что у него за душой ни гроша – в те времена учебу оплачивало государство, так что бедняков среди нас было гораздо больше, – так вот, зная о его ситуации, Инграм начал приносить на репетиции сэндвичи со всякими деликатесами. С бужениной, форелью и каперсами, с курицей. Если Омар начинал суетиться, Инграм раздавал сэндвичи остальным актерам и заставлял есть на глазах у Омара. Со временем он перестал дергаться.

— И теперь Омар Фокс-Дэниелс вообще не двигается в кадре, – сказал я.

К нам подбежала бордер-колли, начала виться вокруг ног Джонатана. Покосившись на меня, он нагнулся потрепать собаку по голове, и та радостно поскакала дальше.

— Вы вдохновились тем, как он меняет студентов, и тоже захотели преподавать?

Джонатан глубоко затянулся сигаретой и, как дракон, выдохнул облако дыма.

— Через девять месяцев после выпуска Сан передал, что Инграм хочет меня видеть. У меня как раз закончился на редкость паршивый сезон в Колчестере, и я надеялся, что он хочет познакомить меня с кем-то из своих знакомых, но он сказал, что умирает. Рак горла. Всю жизнь дымил, как военный завод. – Он щелчком отправил сигарету на землю, раздавил каблуком в лиственную кашу. – Мне предложили стажироваться под его началом, чтобы в будущем занять его место. Инграм и Сан увидели мою веру в их методологию и надеялись, что я стану ее хранителем.

— И вы согласились, хотя мечтали стать актером?

Он смерил меня апатичным взглядом.

— Меня выбрали. Это большая честь. Я ни секунды не сомневался и ни секунды не жалел о своем решении.

Зимняя сырость просочилась под свитер, позаимствованный у Джонатана, и я начал кашлять. Он с неожиданной силой похлопал меня по спине, снял шарф и обмотал его вокруг моей шеи.

— Пошли, – сказал он и начал спускаться с холма.

— Ницше говорил, что мы убили Бога, – произнес он на тропинке, ведущей к Кенвуд-хаусу. – «Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?»^[13]

Он шагал широко, и его тени бежали за нами суетливыми жуками.

— Кто мы без Бога, вот что он имел в виду, по моему разумению. Мы, люди, как биологический вид. На что мы способны без него с нашей способностью мыслить и верить, с нашей безграничной любовью? Со смертью Бога мир пришел в упадок, сомнений нет. Но если найдется предмет, в который можно вложить всю свою веру, всю свою любовь, если найдется цель, которой можно посвятить самое себя, то мы сможем жить ради чего-то большего, чем наши мелкие эгоистичные желания, и в этом, на мой взгляд, и заключается последний из доступных нам способов попасть в рай.