Книга Актер, страница 63 – Крис Макдональд

— Ты живешь у Нины?

Я кивнул и представил, как он звонит ее родителям, чтобы те меня забрали.

— Но возвращаться туда не хочешь. – Он нагнулся задуть свечи в центре стола. – Я спать, – сказал он и указал на диван, где я проснулся. Тот уже был застелен свежим бельем.

Вот так и вышло, что неделю до Нового года я провел у Джонатана.

Первые пару дней мог только отлеживаться: любая физическая активность вызывала жесткие приступы кашля, и, хотя Джонатан подобрал для меня целую коллекцию кассет, сосредоточиться ни на чем не получалось: казалось, мозг упекается, как кусочки фруктов в сотейнике. На третий день мы приступили к работе над пьесой. Начали с читки: я был за Гамлета, Джонатан – за всех остальных. В его исполнении текст звучал невероятно. Он на одном дыхании зачитывал огромные фрагменты, а его голос, обычно бесцветный, пульсировал внутренней энергией, которую он выпускал микроскопическими дозами в самые напряженные моменты, достаточно редкие, чтобы всякий раз вызывать мурашки.

Время от времени мы прерывались, чтобы обсудить, на каком этапе эмоционального пути находится Гамлет. Это были открытые, вдумчивые беседы: Джонатан то и дело поднимался с места, чтобы принести какое-нибудь эссе, рассказывал о прошлых постановках и родовых муках, через которые проходили великие исполнители этой роли: Гилгуд, Ричард Бёртон, Марк Райлэнс. Вечером мы поужинали рыбным рагу, и Джонатан ушел к себе, но я никак не мог заснуть. Впервые в жизни я чувствовал такое понимание со стороны взрослого человека. Он видел во мне равного, не просто равного – напарника. Меня словно вернули из мира мертвых.

На следующий день мы отправились на прогулку по Хампстед-Хит. На пустой детской площадке он отправил меня десять минут качаться на качелях в одиночестве, прислушиваясь к ощущениям. Через пару минут в голову полезли воспоминания: как мы с Ниной гуляли по вечернему Бекслихиту, как перелезали через забор на детскую площадку и она учила меня делать «солнышко» и как в высшей точке казалось, что я вот-вот упаду. Потом вспомнилось, как в детстве я свалился с горки и, захлебываясь слезами, нянчил запястье, озираясь в поисках мамы, а ее нигде не было. Все глубже проваливаясь в воспоминания, я чувствовал, как во мне растет то самое упоение одиночеством, к которому Джонатан подталкивал меня уже давно, но которое до сих пор от меня ускользало.

— Несчастные люди рождены быть несчастными, – как-то сказал он на репетиции в Церкви. – Через свое несчастье они воспринимают мир, из него черпают силы. Принять эту тьму для таких людей – единственный способ обрести свободу.

Мы поднялись на Парламентский холм, откуда открывался вид на утопающий в тумане Лондон: Би-Ти-Тауэр, собор Святого Павла, новостройка Канэри-Уорф – одинокая башня посреди города, который в те годы продолжал упорно противиться небоскребам.

— Почему вы не играли на сцене? – спросил я. – Вы же потрясающий актер.

— В мои годы, – сказал он, опершись на каменный постамент у вершины холма, – Церковью заправляли Инграм и Сан, ни о каких комитетах никто и не слышал. Сану я понравился сразу. Он был уже в возрасте и со своими… скажем так, любимчиками. – Он неопределенно шевельнул бровями. – Произвести впечатление на Инграма оказалось сложнее. «Руки как у гориллы», так он про меня говорил. – Джонатан замахал своими длинными руками, как крыльями мельницы, но тут же остановился, так что, возможно, я это выдумал. – Я отчаянно пытался ему понравиться. Работал над его методом как одержимый, получал выволочки от кафедры сценической речи, прогуливал вокал, половину семестра пропускал балет.