Книга Актер, страница 50 – Крис Макдональд

— Нина…

— Уходи.

К десяти утра я был на станции Юстон и ждал поезда в Лидс. Ночью я ушел к себе в мансарду, но заснуть так и не смог. Я должен был уехать. Я не мог смотреть Нине в глаза, после того как разочаровал ее, не мог представить, как буду радостно объедаться рождественскими пирожками и пить адвокат^[9] в кругу ее семьи. Припомнив слова Джонатана про детское горе, я решил вернуться домой и провести Рождество с отцом, с которым почти не разговаривал уже много месяцев. Я оставил в комнате записку. Извинялся. Писал, что должен съездить домой. Потом взял из барного шкафа Томми початую бутылку шнапса и пешком отправился в город. Это была долгая прогулка.

У станции я нашел крошечный паб; три пинты пива и три пропущенных поезда спустя стало очевидно, что ни в какой Лидс я не поеду. Я купил пряного рома в винно-водочном и зашагал к реке. У моста Ватерлоо позвонил отцу из таксофона.

— Да ты в говно, – констатировал он своим прокуренным басом, когда я запел в трубку рождественский гимн. – У тебя все нормально?

Я представил у него в руках стамеску. Было у него такое хобби – делать биты для крикета, по крайней мере раньше. С моего переезда он навещал меня в Лондоне всего однажды, под Рождество на первом курсе, и с тех пор наши разговоры можно было пересчитать по пальцам. Он всегда задавал два вопроса: «У тебя все нормально?» и «Денег хватает?» – и на оба полагалось отвечать: «Да».

Не представляю, как бы он отреагировал, если б я хоть раз рассказал ему про учебу в Консерватории. Он всю жизнь проработал на стройке и открыл свою небольшую фирму. Если бы он узнал, как мы выжимаем себя досуха, как вкладываем силы, сердце и душу в «кривляния на сцене», обплевался бы, наверное. Пару раз он интересовался моей работой в ресторане – возможно, убеждал себя и всех, кто спрашивал, что сын уехал навстречу ярким лондонским огням ради карьеры в индустрии гостеприимства.

— Наконец-то руки дошли ванную отремонтировать, – сказал он, когда пауза затянулась.

Мама любила полежать в ванне. После ее смерти я перестал туда заходить, просто не мог. Когда отец переехал, чтобы за мной приглядывать, он какое-то время пытался загонять меня в ванную силком, но, как ни срывал горло, называя меня маленьким говнюком, ничего не добился. Потом сдался и позволил мне мыться в раковине туалета на первом этаже. Он вообще довольно быстро бросил попытки меня воспитывать.

Мне было восемь, когда она умерла. Не помню, каким я был до того, но с ее уходом дом тоже как будто умер. С отцом жизнь стала тихой, почти беззвучной, но оставленная матерью пустота завывала, как ураган. В моей памяти она всегда представала ангелом в пушистом махровом халате, с сонным взглядом и копной рыжих волос, сияющих, как электрокамин в гостиной.

Я бы сказал Джонатану, что горе – это страх ванной комнаты. Эта мысль меня рассмешила. Отец тяжело вздохнул. Я слышал, как он раздумывает, не повесить ли трубку. На улице царило оживление, солнце уже зашло, и мимо проносились размытые огни автомобилей. Кнопки таксофона начали пульсировать. Мне было нехорошо. Хотелось, чтобы отец приехал и обнял меня. Хотелось вернуться к Нине, броситься к ее ногам. Но я был Гамлетом.

— Тебе ничего не нужно? – спросил он.

— Почему ты никогда не рассказывал мне о маме?