Книга Лондонский матч, страница 181 – Лен Дейтон

— Не весь, – сказала она резко, явно рассерженная, и добавила печально: – Я знала, что ты скотина.

— Но ты помнишь, о чем мы договорились, Глория? Мы не собирались строить свои отношения на постоянной основе.

— И я только твоя девушка на уик-энд, не больше?

— Если хочешь, думай так. Но ты знаешь, что других девушек у меня нет, если ты это имеешь в виду.

— Ты совсем не думаешь обо мне.

— Конечно, думаю. Но мне нужно самому хоть немного места в гардеробе. Не могла бы ты часть платьев отвезти обратно в дом родителей… Или, может быть, как-то менять вещи постепенно.

— Я должна была знать, что ты меня не любишь.

— Я люблю тебя, только мы не можем жить вместе всю неделю.

— Почему?

— Много причин… дети и Нэнни и… знаешь, я еще не готов для таких семейных сцен. Мне нужно дышать свободно. И моя жена только что ушла.

Слова сыпались потоком, но ни одно не звучало для нее убедительно.

— Ты пугаешься слова «женитьба», верно? Тебя это просто страшит.

— Но я даже пока не разведен.

— Ты сказал, что твоя жена может обратиться в суд и отобрать детей. А вот если бы мы поженились, суд был бы к нам более мягок и позволил бы их оставить.

— Может быть, ты и права, но нельзя жениться не разведясь, а суд не станет благожелательно смотреть на двоеженца.

— Или на отца, который живет со своей любовницей. В этом все дело?

— Я этого не говорил.

— Ты говоришь со мной, как с ребенком. Я просто ненавижу тебя.

— Мы обсудим все это, когда я вернусь из Берлина. Но в решении должны принимать участие и другие. Как ты думаешь, твои родители будут довольны, если ты переселишься ко мне?

— А тебя очень заботит, что скажут мои родители?

— Да, меня это беспокоит, и мне не все равно.

Она заплакала.

— Что-то не так, дорогая? – спросил я, хотя прекрасно знал, что все не так. – Не беспокойся. Ты еще совсем молода.

— Я ушла от родителей.

— Ушла?

— В чемодане все мои вещи – книги, рисунки и кое-что из одежды. У меня был ужасный скандал с матерью, и отец стал на ее сторону. Я понимаю, почему он так поступил. С меня хватит домашних скандалов. Я собрала вещи и ушла. Больше я туда не вернусь.

Я почувствовал себя совсем неважно. Она продолжала:

— Я никогда не вернусь к ним. Я так им и сказала. Моя мать говорила мне ужасные вещи, Бернард.

Она заплакала еще сильнее и положила голову мне на плечо, я чувствовал, как у меня по коже катятся теплые слезы.

— Спи, дорогая. Мы поговорим об этом завтра. Самолет отправляется после ленча.

— Я здесь не останусь. Ты же этого не хочешь. Ты же сам так сказал.

— Ради Бога…

— Я здесь не останусь. У меня есть друзья, к кому я могу пойти. Не беспокойся, Бернард. К твоему возвращению из Берлина здесь не останется ни одной моей вещи. В конце концов, мы можем увидеться, когда ты на самом деле этого захочешь.

Она рыдала у меня на руках, но я уже ощущал какую-то твердость в ее голосе. Был только один способ убедить ее остаться – обещать на ней жениться, но я не мог заставить себя сделать это. Она отвернулась от меня и легла, как-то неудобно обхватив себя руками. Я еще долго не мог заснуть, а она все продолжала тихо всхлипывать. Я знал, что ничего не могу поделать. Ничего нельзя противопоставить горю юности.

Берлин был мрачным городом из серого камня. Это был суровый протестантский город. Пышное барокко Южной Германии никогда в него не проникало. Ширина улиц была равна высоте домов, и городская жизнь складывалась так, что жители всегда спешили побыстрее пройти по продуваемым ветром улицам. Даже Манхэттен с его небоскребами так не подавлял людей. Даже новые берлинские здания казались высеченными из камня, и их зеркальные окна отражали серое, однообразное небо.