Книга Лондонский матч, страница 172 – Лен Дейтон

— И ей нечего опасаться?

— Совершенно верно. Ей только надо сделать вид, что она хочет покончить жизнь самоубийством, как ее тут же отправят в клинику Штеглиц, где все готово для ее освобождения. Черт побери, Берни, почему мы такие нерешительные?

— Вернер, если ты прав, это означает, что в КГБ могут и не знать насчет ее показаний о радиокодах.

Вернер молча опрокинул чашечку на блюдце, размышляя над тем, что я ему сказал.

Я на него нажал:

— Как ты думаешь, они бы ее взяли на работу в ратушу, если бы она им призналась, что выдала нам коды?

— Наверное, нет.

— Она им не сказала, Вернер! Держу пари. Может быть, они сейчас подводят итоги своей эффективной работы. Может быть, они очень довольны собой, что сумели так быстро и ловко ее похитить. И они не поняли, что сделали это слишком поздно.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— О чем же я думаю?

— О том, что ее можно перевербовать. Ты думаешь, ее можно шантажировать тем, что мы сообщим КГБ о ее признании…

— И заставить ее работать на нас? Такую уставшую пожилую женщину, как она? Что она может нам сообщить?.. О последних выпусках продовольственных карточек? Или о слухах в ратуше? Нет, Вернер, я не думаю о ее вербовке.

— Что же тогда?

— Не знаю.

Вернер сменил тему разговора.

— А ты помнишь это ужасное место под руинами на Кохштрассе, где старик делал модели самолетов?

— Такой бородатый, который построил себе мастерскую из обломков ящиков?

Я хорошо его помнил. Мы были подростками. Этому «старику» было не более тридцати, но в те времена в Берлине можно было встретить много тридцатилетних стариков. Он был военным инженером в бронетанковой дивизии и умелым мастером, который зарабатывал на жизнь тем, что делал модели самолетов и продавал их завоевателям. Даже будучи ребенком, я понимал всю издевку, когда он сидит в центре разбомбленного Берлина и делает такие хорошие модели бомбардировщиков В-17, которые американские летчики покупают, как сувениры. Этот человек выглядел просто ужасно, рука у него была покалечена. Мы звали его Черный Петери, и, когда приходили к нему посмотреть, как он делает модели, он давал нам поработать наждачной бумагой или просил сварить вонючий столярный клей.

— А ты знал, что на том самом месте, где он работал, были камеры под всем известным зданием на Принц-Альбрехтштрассе?

Для нас, тогдашних подростков, это название ассоциировалось с гестапо.

— А я думал, что здание гестапо находилось в Восточном Берлине.

— Я побывал там на прошлой неделе с моим другом, фотографом. Он делал для журналов снимки надписей на Стене. Некоторые из этих надписей очень забавны.

— Только с нашей стороны, – сказал я. – Пей бренди, Вернер. Это рождественский подарок от дядюшки Сайлеса.

— Я нашел место, где была мастерская Черного Петера. Там все сровняли и построили дом. На фасаде прикреплена доска с надписью на четырех языках: «ВЫ СТОИТЕ НА МЕСТЕ, ГДЕ В ТЮРЬМЕ ГЕСТАПО ПОГИБЛИ МНОГИЕ ПАТРИОТЫ».

— И что, подвал Черного Петера все еще цел?

— Нет, бульдозеры все сровняли. Но в середине развалин кто-то положил маленький букет цветов, Берни.

— Около вывески?

— Нет, она сброшена. Но кто-то пришел в это пустынное место и положил на землю букетик дорогих цветов. Годами никто не ходил по этому месту. Многие ли берлинцы знают, что эта груда развалин и была раньше гестаповской тюрьмой? Ты можешь представить себе кого-то, кто приносит сюда цветы, чтобы помянуть близкого человека?.. Прошло столько лет. Странно, что кто-то еще делает это, Берни. Прямо какой-то тайный ритуал. Меня просто в дрожь бросило.