Книга Право на жизнь, страница 186 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Евгения, казалось, и не ждала ответа. Она подошла к большому, во всю стену, стеклянному шкафу, заставленному папками и журналами, и достала одну, самую старую и потрёпанную.

— Я не всегда была здесь, — сказала она, листая пожелтевшие страницы. — Когда-то у меня была другая жизнь. Лаборатория в Москве, просторная, светлая. У меня была дочь, Юля. Ей было семь. Она рисовала мне картинки, пока я работала. Я искала лекарство от боли. Вирус «Без боли» должен был стать прорывом. Он должен был блокировать болевые рецепторы на уровне нейробиологии. Представь: мир без страданий. Без агонии. Без мук.

Она замолчала, и на её лице промелькнула тень горькой, выцветшей ностальгии. Аня слушала, затаив дыхание. Это был первый раз, когда Евгения говорила с ней как с человеком, а не как с инструментом.

— Они дали мне всё, — продолжила Белова. — Бункер, оборудование, неограниченное финансирование. И людей. Десять человек для первой фазы испытаний. Я была против. Я кричала, доказывала, писала отчёты, что вирус нестабилен, что он мутирует. Но им было плевать. Они хотели результат. Оружие. Способ контроля. Ведь человек, который не чувствует боли, — это идеальный солдат. Или идеальный раб.

Она захлопнула папку, и звук эхом разнёсся по лаборатории.

— Первый же опыт на человеке провалился. Клиническая смерть, а через три часа семнадцать минут — «воскрешение». Но это были уже не люди. Пустые оболочки, движимые голодом. Они не чувствовали боли. Ни пули, ни ножи, ни даже отсечение конечностей не вызывали у них реакции. Единственный способ остановить — уничтожить мозг. Вирус сделал то, что и должен был, он убил боль. Но вместе с ней он убил и всё остальное. Разум. Волю. Душу. Остался только инстинкт.

Евгения повернулась к Ане, и в её глазах, в этом неугасимом огне, Аня увидела не безумие. А бездну. Бездну вины и отчаяния, которую эта женщина пыталась засыпать работой, опытами, цифрами.

— Мою дочь укусили здесь, в бункере. Один из заражённых вырвался. Я не успела. Я смогла только запереть её. Она до сих пор там, в своей комнате. Ждёт. И я каждый день обещаю ей, что найду способ. Что я верну её. Что я исправлю то, что натворила. — Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, и лицо её снова стало каменным. — Поэтому я здесь, Аня. Поэтому я делаю то, что делаю. Я не чудовище. Я просто… мать. Которая не может смириться.

В лаборатории повисла тишина. Только гудела вентиляция, да где-то в глубине бункера, из блока «С», доносился приглушённый, утробный вой. Вой тех, кого она не смогла спасти.

— Ты мне нужна, — сказала вдруг Евгения, и в её голосе прозвучало что-то, чего Аня раньше не слышала — не приказ, а просьба. — Ты — фельдшер. У тебя свежий взгляд. Ты не зашорена годами неудач, как я. Помоги мне. Помоги мне посмотреть на это иначе. Где я ошибаюсь? Что я упускаю?

Она подвела Аню к доске, исписанной формулами, схемами, графиками. Её палец заскользил по сложным молекулярным цепочкам.

— Смотри. Вирус поражает не просто клетки. Он поражает лимбическую систему, миндалевидное тело, гиппокамп — всё, что отвечает за эмоции, память, саму суть личности. Он не убивает тело, он стирает то, что делает человека человеком. Я пытаюсь восстановить нейронные связи, но каждый раз что-то идёт не так. Словно сам вирус… сопротивляется. Словно у него есть воля.