Онлайн книга «Право на жизнь»
|
Вирус «Без боли». Какое ироничное, какое жестокое название. Потому что те, кто им заражён, не чувствуют ничего. Ни боли, ни страха, ни холода, ни любви. Ничего. Они — пустые оболочки, движимые только голодом. Голые инстинкты, лишённые всего человеческого. Я видела их слишком много. Они просто оболочки: с шаркающей, неровной походкой, с пустыми, мутными глазами, и от них пахнет сладковатой гнилью. Этот запах я не забуду никогда. Я записываю всё. Каждый результат, каждую реакцию, каждое отклонение от нормы. Я веду свои собственные таблицы тайком, когда Евгения не видит. Не для неё. Для себя. Потому что, когда я выберусь отсюда, эти знания могут пригодиться. Они могут спасти жизни. Они могут помочь найти лекарство. Настоящее лекарство, а не то, что ищет Евгения. Не оружие для контроля, а исцеление. А я выберусь. Я верю в это. Верю так же твёрдо, как в то, что солнце встаёт на востоке. Дима ищет меня. Я знаю это. Чувствую, не знаю как, но чувствую. Где-то там, за стенами этого проклятого бункера, за мёртвым чёрным лесом, за горизонтом, который я даже не вижу из своего подземелья, он идёт по моему следу. И однажды он придёт. Сожмёт кулаки, посмотрит на эти серые стены своим упрямым, тёплым взглядом и придёт. И тогда… тогда мы сожжём этот лабиринт дотла. Вместе. * * * Пятнадцатый день. Сегодня Евгения была особенно возбуждена. Я проснулась от её шагов в коридоре, быстрых, нервных, совсем не похожих на её обычную размеренную поступь. Она ворвалась в лабораторию, едва не опрокинув штатив с пробирками, и сразу бросилась к столу, к своим бумагам, к графикам, разложенным веером по всей столешнице. Она говорила о новых результатах. О том, что антидот почти готов. О том, что ещё немного, совсем чуть-чуть и она сможет обратить процесс. Остановить вирус. Повернуть его вспять. Её глаза горели лихорадочным блеском, тем самым, который я уже научилась распознавать и которого научилась бояться. Руки дрожали, когда она показывала мне графики и схемы, водила пальцем по линиям, испещрённым её мелким, колючим почерком. — Видите? Видите, Аня? — шептала она, и голос её срывался, как у человека, который слишком долго не спал. — Вот здесь! На этом участке! Вирус ослабевает! Репликация замедляется на сорок три процента! Вы понимаете, что это значит? Если усилить воздействие вот здесь… и здесь… если изменить формулу, добавить катализатор… Я слушала. Кивала. Записывала. А сама смотрела на неё и думала о том, что её «антидот» — это не лекарство. Я видела побочные эффекты на её же графиках. Подавление эмоциональной сферы. Снижение волевой активности. Управляемость. Она не лечит людей, она пытается сделать их послушными. Подавить волю, оставив тело функционирующим, но пустым. Как те заражённые клетки под микроскопом. Пустая оболочка. Но я не скажу ей об этом. Пока не время. Я просто киваю и записываю, записываю, записываю. Всё, что вижу. Всё, что слышу. Всё, что понимаю. * * * Ночью мне приснился Дима. Он шёл по лесу, по тому самому чёрному, мёртвому лесу, который я видела из окна машины, когда нас везли сюда. Ветви цеплялись за его одежду, царапали лицо, но он не замечал. Он шёл и звал меня. И голос его, хриплый, усталый, но такой родной, такой знакомый до дрожи, разносился между голых стволов, отражался от низкого серого неба, и где-то там, в глубине сна, я отзывалась, но он не слышал. |