Книга Мертвая тишина, страница 95 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Вчера был ужасный день. Точнее, вечер. Трое погибли.

Александр Петрович… Он был с ними с самого начала. Высокий, сухощавый, с тихим голосом и внимательным взглядом. Для каждого находил нужные слова — кому‑то шутку, кому‑то твёрдое «держись», кому‑то молчаливую поддержку. Он умел слушать, умел успокоить, умел заставить поверить, что всё ещё можно исправить. Сердце сжалось при мысли, что его больше нет.

А эти подростки… Дети. Елена помнила, как они появились. Они входили в группу Дениса — замкнутые, напуганные, с потухшими глазами. Когда группа Дмитрия, в которой находилась Елена, присоединилась к ним, она сразу обратила внимание на ребят. Как психолог, она понимала: без вмешательства эти дети могут навсегда остаться в плену травмы.

Она подолгу беседовала с ними: рассказывала истории из своей практики, показывала фотографии, учила плести браслеты из ниток, которые нашла в доме. Постепенно они начали оживать — снова проявляли любопытство, снова совали нос во все взрослые дела, их глаза потихоньку светлели, и в них загоралась искра жизни. Они начали шутить, смеяться, даже спорить. В тот момент Елена почувствовала — она на правильном пути.

И вот… Теперь их тоже нет.

На глаза навернулись слёзы. Елена остановилась у двери в ванную, сжала кулаки, глубоко вдохнула. «Нет. Нельзя расклеиваться. Сегодня предстоит много работы». Она провела ладонью по лицу, словно стирая следы слабости, и шагнула в душ.

Тёплые струи воды немного успокоили, смыли остатки сна и тревоги. Но мысли не отпускали. Она вспомнила, как Александр Петрович однажды сказал ей: «Главное — не дать им потерять надежду. Даже когда кажется, что всё рушится».

«А как сохранить её самой?» — мысленно спросила она, но ответа не было.

Выйдя из душа, Елена оделась, собрала волосы в тугой хвост, чтобы не мешали. На кухне уже слышались голоса — кто‑то готовил завтрак. Она глубоко вдохнула, выдохнула и вышла в коридор. Впереди был новый день. И она должна была встретить его не как сломленный человек, а как тот, кто держит остальных на плаву. Как психолог, как опора. Как тот, кто не позволит тьме поглотить последние искры жизни в их маленьком сообществе.

Денис дежурил на втором этаже — в комнате Ани и Карины, у того самого окна, из которого вечером расстреливал бродячих. Стёкла ещё хранили едва заметные подтёки пороховой гари, а на подоконнике темнели царапины от гильз.

«Бродячие…» — хмыкнул он про себя, проводя ладонью по шершавой раме. — «И кто их так назвал? Приклеилось же…»

Он устало смотрел в тёмное окно. Тишина. Ни звуков, ни движения. И это хорошо. После вчерашнего вечера тишина казалась драгоценностью — хрупкой, ненадёжной, но всё же…

В голове снова всплыли картины: вспышки выстрелов, рвущиеся тела, крики… Он сглотнул, отгоняя образы. Вчерашний вечер лишил их практически всех патронов. Обороняться больше нечем. Остались лишь пять гранат — на самый крайний случай. «Как спасательный круг на тонущем корабле», — подумал он горько.

Денис вздохнул, прислонился плечом к стене. Этот вечер забрал три жизни. Три человека. Он мысленно перебрал их имена, будто боялся забыть. В груди что‑то сжималось при каждой мысли.

Но была и другая мысль — та, за которую он испытывал жгучую вину. Денис был рад, что брат жив. Радость от того, что единственный родной человек уцелел, не покидала его, балансируя на грани между облегчением и стыдом. «Как можно радоваться, когда другие погибли?» — спрашивал он себя, но ответ не находился.