Книга Автоматом и гранатой, страница 43 – Александр Карпов

— Так вот что я тебе скажу, сержант Щукин, – продолжил старый доктор, переводя взгляд то на ноги Егора, то на его лицо. – Если будешь лежать, то мышцы твоих ног атрофируются и ходить ты вообще не сможешь. А если начнешь каждый день пешие прогулки совершать, постоянно увеличивая нагрузку, через время поправишься. Тогда и бегать будешь, и танцевать.

Егор нахмурился. Лечение его ноги не закончилось. Впереди предстоял, скорее всего, довольно долгий и трудный путь восстановления.

— Считай, что учиться ходить тебе придется заново, – проговорил старый доктор и, переведя взгляд на военврача госпиталя, добавил уже в его адрес: – А вы проконтролируйте, чтобы он старался.

Седая голова накренилась в сторону лежащего на операционном столе солдата, подчеркивая, о ком идет речь.

— Сержанта Щукина нечего контролировать! – резко и с долей сарказма в голосе ответил военврач. – Теперь, после ваших слов, он день и ночь ходить будет. А как только начнет это делать уверенно, то сразу на фронт убежит. Я в этом убежден.

Старый доктор и Егор одновременно ухмыльнулись от услышанного.

Разведчику опять стало понятно, зачем были сказаны эти слова. Его не только подбадривали, но еще и давали понять, что придется приложить немало усилий, чтобы завершающий процесс лечения прошел так, как надо.

С этого дня, невзирая на погоду, Егор брал в руки костыли и начинал бродить с их помощью, сначала по своему этажу, потом по следующему. Далее он направился во двор, где много раз обошел все постройки вокруг. Через несколько недель начал осваивать территорию за пределами госпиталя, первым делом наматывая круги по периметру забора, затем стал выбираться еще дальше, оставляя следы своих ног и костылей на всех окрестных дорожках и тропах.

Его можно было всегда найти по отметинам на земле. Пара круглых точек по краям отпечатка одной, только левой ступни. Потом к вмятине в глине на тропинках стал добавляться еле заметный отпечаток носка правого солдатского ботинка, который Егор начал легонько ставить на землю, старясь давать немного нагрузки больной ноге. Со временем он становился более отчетливым, глубина продавленного им грунта увеличивалась. Через какое-то время начал появляться след от каблука, что говорило о попытке разведчика все сильнее и сильнее нагружать свою правую ногу.

К концу лета Егор перешел с костылей на трость, которую держал поначалу исключительно в правой руке, чтобы снижать, а потом и понемногу повышать нагрузку на конечность, доставившую ему когда-то столько страданий и боли. Он кривил лицо, боролся с эмоциями, гасил в себе мучительные ощущения и упорно ходил по округе, с каждым днем увеличивая время ходьбы и пройденное расстояние.

После окончания прогулки он возвращался к себе в госпитальную палату, снимал мокрую от пота гимнастерку и растягивался на простыне, давая отдохнуть измученным прогулками ногам. Истерзанные пулями мышцы с трудом, но восстанавливались, болели, особенно по ночам, порою не давая спать своему владельцу. Натруженные и натертые костылями подмышки страшно ныли от потертостей на коже. Егор терпел, стискивал от боли зубы и отворачивался к стенке, чтобы никто из раненых не видел его настоящих страданий, написанных на его лице.

Давать слабину на людях он позволить себе не мог. Солдаты со всего госпиталя, особенно молодые, еще совсем зеленые, стекались к его койке, как правило, перед сном. Все хотели слышать от него рассказы о подвигах разведчиков-сослуживцев Егора, о поисках в ближнем тылу врага. Они с завистью и уважением смотрели на его награды, которые, согласно приказу начальника госпиталя, ему нельзя было убирать и предписывалось держать у всех на виду.