Книга Ты умрешь в Зазеркалье, страница 117 – Юлия Лист

Гостиная была пестрой – на полу тканный ковер с мексиканскими мотивами: ромбы, полосы, изгибы. Вся стена слева из красного дерева, на ней вразброс прибиты полочки, уставленные фотографиями, статуэтками, канделябрами. Справа столик с часами, точно сбежавшими из «Красавицы и Чудовища», – золоченое излишество барокко с циферблатом и стрелками-усиками. Длинный обеденный стол застлан белой с золотой вышивкой скатертью, стулья обиты красным бархатом, их высокие спинки казались несуразными в тесноте квартиры. На окнах светлая тюль и распахнутые красные шторы, прихваченные по бокам декоративным канатом с кисточками. Между окнами кондиционер, шпаривший на низкой температуре, и три картины, они напомнили Вере Тициана – парящие фигуры ангелов и библейских героев. У балконной двери красовалась оттоманка с изогнутыми ножками. А рядом – глиняные фигурки испанских партизан едва не в человеческий рост! В форме, в пилотках, с раскрашенными лицами, они выглядели пугающе.

— Имитация… – прошептала Зоя, оглядываясь. – Будто искусственный интеллект занимался дизайном.

Музыка слышалась явственней. Теперь Вера совершенно точно различала песню Синатры. В следующей комнате висела такая же панель красного дерева с большим плоским телевизором. Напротив – угловой диван, обтянутый красной материей, кресло с наброшенным на него пледом с мексиканскими мотивами и стеклянный столик с салфеткой, на вышивке тоже угадывалось нечто мексиканское. Над креслом портрет того же испанского гранда, что висел в предыдущей квартире, только теперь он стоял, опираясь рукой на эфес шпаги. Наверное, это был какой-то предок Барбы.

Дверь из гостиной вела прямо в одну из спален с огромной двуспальной кроватью, застланной парчой, шитой золотом. Напротив шикарный барочный шифоньер из дуба, с резьбой, огромным зеркалом и полочкой внутри, на которой стояло множество ароматических, сожженных до дна свечей. На стенах картины – Мадонна с младенцем, распятый Иисус, расстрелянный стрелами Святой Себастьян. Вера заметила, что испанцы очень любили этого святого – в Мадриде он был повсюду.

Эмиль подошел к кровати и сбросил покрывало, обнажив белые простыни, подушки и пышное одеяло – все это было смято, будто кто-то здесь спал. В воздухе стоял запах несвежего белья, мешавшийся с ароматом расплавленного воска и освежителя воздуха.

Двигаясь по коридору дальше, они наткнулись на запертую дверь. Музыка доносилась оттуда. Эмиль нагнулся к замочной скважине, заглянул внутрь.

— Она там… – пробормотал он.

Постучав, он позвал мать Хавьера по имени, но никто, разумеется, не откликнулся, ведь женщина была парализована. Тогда Эмиль достал из заднего кармана джинсов скрепку и за пару секунд отпер дверь.

В спальне стоял точно такой же шифоньер, украшенный резьбой, и две кровати – они были чуть меньше той, что в соседней комнате, но с такими же кудрявыми барочными спинками из дуба. Между ними – огромное полотно: толпа людей несла на плечах мощи некого святого. В углу – кондиционер, тоже выставленный на самую низкую температуру.

Вера поежилась, обнимая себя за плечи.

На одной из кроватей лежала женщина, укрытая одеялом и покрывалом по грудь. У нее было красивое воскового цвета лицо с черными бровями и пухлыми губами, глаза широко распахнуты, взгляд в потолок. Лоб обнимали две шторки гладко расчесанных волос, на макушке белая полоска пробора. Черная с проседью коса аккуратно спускалась по шее и лежала на груди. Рядом на резном столике стопка книг и проигрыватель с автоматическим устройством для переворачивания пластинок. Все столпились в дверях. Музыка утихла, в проигрывателе что-то щелкнуло, игла отъехала, пластинка перевернулась, игла перенеслась на начало, и Фрэнк Синатра запел вновь: