Книга Ты умрешь красивой, страница 104 – Юлия Лист

Она обняла себя за плечи и говорила, медленно переступая с пяток на носки в скромных черных лодочках, надетых на столь же черные чулки. С ее бедер спускалась короткая черная юбка в складку, похожая на ту, что была на статуе Дианы Версальской из соседней залы Кариатид, стан обнимала плотная водолазка с высоким воротником и рукавами, которые имели на концах петли, натянутые на средние пальцы. Сколько Мелек себя помнил, она всегда появлялась в этом виде, будто ожившая бронзовая статуя, спустившаяся с пьедестала, чтобы поведать историю места своего обитания.

Что она прячет под своей черной кожей? Боится солнца? Или ее тело так же покрыто шрамами, как и его? Мелек всегда держался в отдалении от группы. За семнадцать лет, которые миновали с того чудовищного пожара в общежитии, он не мог преодолеть свою стеснительность и тоже предпочитал, чтобы одежда покрывала как можно большую площадь. Но лица ведь не спрятать — покрытого уродливой коростой, будто маской Призрака Оперы. Хорошо было, пока по миру гуляла пандемия, все ходили в масках, но этим летом люди вдруг решили, что устали от антиковидных мер, и разом перестали их носить. Мелеку казалось, если он один оставит маску, то будет в ней еще больше привлекать внимание, тем более ею не скрыть верхнюю часть лица, опущенный уголок глаза, отсутствие ушной раковины.

— Микеланджело был еще безвестным художником, когда приступил к работе над надгробием папы Юлия, и вкладывал в каждый сантиметр своей работы столь густую концентрацию идей, мыслей и смыслов… Именно это делает предмет, над которым трудится творец, искусством. Прежде чем стать тем Микеланджело, которого мы знаем, он сгорал, как феникс, и восставал из пепла в виде своих работ.

Она обошла обе фигуры и вновь остановилась у «Восставшего раба», подняв голову.

— Посмотрите на эту позу, на заломленную за спину руку, на скрученную спину. Сгусток мировой боли — воплощение наших общих страданий. Он точно мотылек, что пытается пробиться сквозь кокон, но застревает, повисая на нем со сломанным крылышком. Тщета усилий творца, исполненная в мраморе, — усилий, над которыми всегда повисает смерть, но одновременно подгоняет, побуждает к сопротивлению. Искусство живо, пока мы боимся смерти, оттягиваем конец своего короткого века…

Она надолго замолчала, позволяя экскурсантам обойти первого раба, заснять его со всех сторон и во всех ракурсах. В эту минуту она посмотрела на Мелека, прячущегося за Геркулесом. Она давно привыкла к его вечному присутствию, замечала ли, неведомо, но ни разу не спросила, почему он ходит по одним и тем же маршрутам Лувра и слушает одни и те же слова одного и того же экскурсовода. Сегодня ее взгляд был особенным, он задержался на нем дольше обычного. Мелек заметил, как в черных, словно ницшеанская бездна, зрачках девушки сквознули боль и мольба.

— «Раб умирающий». — Она дождалась, когда смолкнут вспышки. — Мне эта скульптура нравится больше. Интроверт, как бы его назвали наши современники. Этот пленник не кажется мне умирающим, он обращен внутрь себя, его лицо излучает покорность законам Мироздания. Это не плывущий по течению болван, а гибкая субстанция, умеющая подчиняться, когда того требуют обстоятельства. Задумывались ли вы, что первый раб — дурак, идиот, настоящий осел, а второй — разумная личность, холодно взвесившая свои возможности?