Книга Дом на Баумановской, страница 139 – Юлия Лист

На мгновение Грених подумал, не забыться ли до самого утра в пьяном тумане. Сел напротив, упершись взглядом в прозрачный кружок придвинутого к нему стакана и ощутив, как ком подкатил к горлу от чувства близкого горя. Если Ася умрет, его жизнь вновь станет пустой, потянется вереницей сумеречных дней, мир поблекнет, вернется ужас одиночества, осознание собственной никчемности. Грених забыл, когда последний раз увязал в смрадном болоте презрения к себе. Каждый день ему нежно и мягко напоминали, что он нужен, любим, его окружили заботой, какой он не знал и в детстве. И он верил. Как было не верить этому ясноглазому созданию? И как было приятно показывать, что веришь. И стараться для нее, терпеть театр, какие-то шумные вечера, одеваться ради нее, даже бриться каждый день. Он невольно провел рукой по гладкой шерсти своего бостонского пиджака, а потом по щеке, успевшей стать от щетины колючей. Она научила его дышать, ощущать себя кем-то важным, она озаряла его светом, какой-то неземной, ангельской магией, которой он, не понаслышке знакомый с психологией, до сих пор не подобрал нужного термина.

Грених перевел взгляд на светлую шевелюру опущенной к стакану головы соседа, безмолвно, как мумия, сидящего напротив, и на мгновение показалось, что перед ним он завтрашний. Если Ася умрет, его будут ждать здесь, за этим столом, у этого черного окна. На глаза попался Асин адениум на подоконнике, и его точно током прожгло. Нет, она не умрет! Она не может бросить свои цветы, она не может оставить его здесь одного, совсем одного, уже разучившегося выживать в одиночку.

— Благодарю, – поднялся Константин Федорович, отставляя стакан нетронутым. – Вспомнил. Еще дело есть.

Сосед его поначалу будто ничего не заметил, продолжал смотреть в свой стакан, едва кивнул.

— Я не пропойца на самом деле, – буркнул он глухо и с обидой.

— Я знаю, – слетело вдруг с языка. Грених удивился не столько тому, что таинственный сосед начал оправдываться, сколько его способности говорить. Обычно они лишь перекидывались кивками при встрече.

— Вы же вроде гипнотизер, – писатель поднял голову, взглянув искоса неестественно расширенными зрачками. – Может, сделаете так, чтобы я не пил.

В голосе его скользнула злая ирония. Константин Федорович поднял руку и, с серьезным лицом поводив ею в воздухе, сказал:

— Не пейте.

Тот, не обидевшись, усмехнулся.

— Издеваетесь.

— Нисколько. Только в вашей власти делать что-то или не делать. Но вопрос иногда стоит в том, в чей власти вы. Вами управляют иллюзорные страхи причислить себя к серой массе. Это демонстрирует ваша отчужденность. Вы боитесь прослыть обывателем; недосемьянин, недогражданин, недопартийный и втайне этим гордитесь. Как, впрочем, и я.

— А это все объясняет, конечно, – отсалютовал стаканом сосед.

— Вы бывший врач и наверняка знаете, что, по статистике, две трети населения систематически употребляет, не вызывая подозрений и всеобщего осуждения. Это и есть та самая серая масса, от которой вы бежите. Но мир жесток к одиночкам. Равно осуждаемы как злостные пьяницы, так и абсолютные трезвенники. Поэтому вы выбрали морфий. Вы же давитесь им, – Грених похлопал писателя по плечу, незаметно нажав на болевую точку над ключицей. – Вам же от него дурно, мысли путаются. Дурно ведь, ну! Давитесь. Зачем?