Книга Дом на Баумановской, страница 136 – Юлия Лист

Она подняла глаза, полные слез.

— Когда вы в последний раз видели… Колю? Он его запирает в квартире одного. У сына здоровье слабое, он там погибнет! Эти его меры воспитания. Сумасшедший! Безумец. Будто его самого держали на цепи, без воды и еды, как собаку. Иногда он разумен, осторожен, а порой… ему что-то застит глаза, он становится очень жесток. Почему он решил, что дети должны закалять волю именно так? А ведь поначалу было только одно требование – «хочу, чтобы он играл Баха на виолончели». Хорошо, приняли в дом раненого австрийца, который учил сына игре на виолончели. Но потом вдруг – «он растет изнеженным, пора делать из него мужчину». Какого? Такого, как он?

Она подняла рукав халата, обнажая не синяки даже, а глубокие, как у заключенных от кандалов, ссадины, идущие серпантином от запястий до плеч, – следы от веревки.

— Как можно это прекратить? Как от него отделаться теперь? Во что превратился тот святой дурачок, который восхищал своей кротостью, самоотверженностью? Неужели это мы его таким сделали? Неужели он таким стал после того, как Николай унизил его при всех?

— Никакого святого дурачка не существовало, – возразил Грених, холодно наблюдая за тем, как она стыдливо опускает рукав. – Он был таким с самого начала. Ваш муж был прав. Его образ князя Мышкина – игра. Он пытался протиснуться в общество через Швецова, через вас, но ему – без роду и племени – не было среди вас места, он его пытался заработать, играя оригинала. Святость – это то, что невозможно запачкать. И если вам расскажут историю о хорошем прежде человеке, но озлобившемся, – не верьте. Он был злобен с самого начала, просто таил в себе это качество, не показывал никому. Но шутка в том, что святых не существует. Все мы есть сложная комбинация «света» и «тьмы»… Он венгр? – внезапно спросил Грених.

— Почему вы так решили? – глаза Ольги округлились.

— Он ведь непросто так синий мундир носил и именно в тот дом на Баумановской вас привлек. В нем пленные венгры и австрийцы проживали, сейчас осталась только семья Михэли.

Обнимая себя за локти, Ольга повернулась к Грениху, глядя на него устало, но с тревогой.

— Откуда вам все стало известно?

— Вы понимаете, что единственно в ваших руках раздавить скорпиона? – Грених предпринял шаг к попытке зародить в ней мысль о сопротивлении. – Только вы знаете, что он живет под чужим именем, только вам известна его подлинная история. Идите с вашими синяками к Фролову, откройте ему правду. Дальше все сделают за вас.

— Нет, нет и нет! – внезапно вскипела Ольга. – Вы хотите, чтобы я созналась, что столько лет покрывала такого человека? Что когда-то взяла его деньги, чтобы не потерять имение? Преступные деньги наверняка! А Коля? Что станет с ним, если люди узнают, чей в действительности он сын? Я готова приоткрыть завесу только отчасти. Пусть думают – я его нагуляла с тем дурачком. По времени никто не свяжет появление атамана и рождение Коли. Так пусть это останется тайной. Из этой долговой ямы нам уже не выбраться. Никогда! Если только он не умрет, сгинет, исчезнет… Ах, лучше бы Коля тогда его застрелил!

— И вы продолжите такую жизнь? Мучиться будете дальше и сыну позволите страдать?

— Меня арестуют или вышвырнут с позором из страны, а Колю отдадут в приют, будут его презирать, шпынять и тыкать носом в мои грехи. Он и без того с ума стал сходить, как узнал, чья кровь течет в его жилах, – отрезала она, давая понять, что на этом разговор окончен.