Книга Дом на Баумановской, страница 142 – Юлия Лист

— В следующий раз давись всей порцией, – зло проговорил профессор. – А то все вы так – только наполовину дело свое делаете.

— Зачем вы меня сюда притащили? – дрожащими губами выдавил Леонид. Его било мелкой дрожью, лицо мокрое, перепачканное, отекшее, глаза заплыли – видно, долго и основательно ревел перед решающим шагом.

— Пей давай, – огрызнулся Грених, насильно запрокидывая ему голову и вливая воду из пятого, если не седьмого, графина – их не уставала носить из кухни сердобольная и перепуганная Серафима Андреевна, черпая из большого бидона, в котором хранила прокипяченную воду.

Студент послушно пил, и его выворачивало наизнанку.

— Металлическое железо в виде порошка дома есть? – спросил Константин Федорович у соседки.

— Нет, такого нет, – ахнула она, прижав руки к груди.

— Надо тогда бежать в ближайшую аптеку, будить там всех, – Грених поднялся, вытирая руки о полы своего пальто, которое, наверное, теперь не спасет от едкого амбре даже рукодельница Ася. Он прошел в гостиную, взял с полки журнал и написал на полях своим химическим карандашом, вынутым из нагрудного кармана: «Ferrum hydrogenium reductum».

— Это противоядие против медного купороса, которым он пытался отравиться. Если Лёня его не примет сейчас же, то умрет.

Серафима Андреевна обомлела на слове «умрет», ахнула, прижав руки к груди, но тотчас с готовностью спасти студента схватила журнал и выбежала из квартиры, не сменив тапочек на уличную обувь и не надев галош.

Чуть придя в себя, Лёня отполз от унитаза и сел, привалившись к стене и обеими руками держа пол так, словно он из-под него сейчас выскользнет. Грених присел на корточки рядом.

— И зачем это? – спросил он. – Стыдно, что ли, сделалось?

— Мне стыдно?! – Лёню стало бить в настоящей лихорадке. – Это вам должно быть стыдно, что вы не тех за решетку сажаете!

Грених нахмурился.

— Ты о чем?

— Лиза уехала, взяла с собой купорос… и уже, наверное, умерла. А вы мне помешали! Вы – бессовестный негодяй, там у себя в институте экспертизами занимаетесь, решаете, кто нормальный, а кто нет.

— А ну погоди кричать, – прервал его Грених. – Чего, силы лишние остались? Медные соли парализуют сердечную мышцу. Будешь орать – инфаркт тебе обеспечен.

— Вот и хорошо.

— Ничего хорошего. Где, говоришь, Лиза? Куда уехала?

— Ее записка у меня на столе, – обессиленно откинулся затылком на кафельную стену студент, часто-часто заморгав, видно, голова закружилась от попытки скандалить.

Константин Федорович сходил за запиской, в ней крупным, совершенно не девичьим, решительным, с нажимом почерком было написано, что она-де не может больше так жить, купила билет в один конец (куда не скажет) с намерением выйти в чистое поле или к реке, выпить двадцать пакетиков медного купороса и покончить с собой.

— Это точно ее рука? – спросил Грених, забегая обратно в уборную. – Она написала?

— Она мне это сама в руки лично вот в этой квартире вручила.

— А причина ее решения какова?

— Ее семейка.

— Так, – Грених присел опять с ним рядом. – Что тебе известно? Выкладывай!

— Я не могу вам сказать, – он скривился и заплакал.

— Да вы что, все сговорились, что ли? – вырвалось у Константина Федоровича, от злости он засадил кулаком в плитку так, что чуть не сломал себе руку. – Чего тебе терять теперь? Ты на всю жизнь останешься инвалидом с больным сердцем. Невеста твоя, наверное, уже выпила свою порцию яда! Кого ты защищаешь?