Книга После маскарада, страница 59 – Юлия Лист

— О, это ведь игра? – проговорила она, делая какой-то таинственный намек. И улыбнулась еще шире. – Я люблю играть в игры. Давай попробуем, – она протянула руку, будто собиралась заключить пари.

— Послушай… – Грених хотел было сказать, что знает о маскараде. Но почему-то ему показалось неприличным так открыто изобличать себя в своего рода воровстве. Ведь карточку он обнаружил случайно.

— Послушай, – повторил он с нажимом, глядя в ее глаза и вкладывая во взгляд и в тон всю серьезность, на какую был способен, – ни к чему эти игры. Лучше тебя самой никто не заставит изменить мышление. Мы сами хозяева своего сознания и подсознания и даже бессознательного. Я лишь помогаю пациентам направить их мысли в нужное русло и в нем сохранить. Все остальное они делают сами. И ты тоже способна справиться сама.

Вернулся Мейерхольд. Рита бросила на Грениха страдальческий взгляд и, томно протянув к нему руки, как к спасителю, театрально их уронила и поплелась на сцену.

Грених ушел с тяжелым сердцем – кажется, он только что потерял последний шанс узнать, что вообще, к черту, происходит! Нехотя он спустился в вестибюль, вышел за порог. Свежий воздух, наполненный запахами лета и приближающейся грозы, ударил в лицо, немного взбодрил – в театре было очень душно, сцену освещали электричеством, а на стенах зрительного зала коптили газовые рожки.

Из театра Грених поплелся домой, чувствуя себя старым бродячим псом, плохим отцом и отвратительным человеком. Он позвонил в один из многочисленных недавно установленных звонков своей старой квартиры и все никак не мог отделаться от острого ощущения гадливости, стоя вот так перед собственной дверью, за которой теперь ютились чужие люди. Люди, которые его сторонятся, опасаются и тайно презирают, зная, что заняли некогда принадлежавшие ему комнаты. Про себя они продолжали называть старого хозяина буржуем, оккупировавшим слишком, по их мнению, большу́ю площадь – две огромные комнаты, не изуродованные перепланировкой, с печью и высокими светлыми окнами, выходящими на Мясницкую. Профессору полагалось. Но за профессора его никто не считал: молчаливый, хмурый, прячущий взгляд, с лицом, заросшим щетиной, ходит в старом военном плаще, руки в карманах. Нынче профессора успели вернуть себе солидный вид, носили богатые верхние платья, купленные из-под полы, обзавелись шляпами, тростями, в квартирах у них прислуживали работницы. А он – что? Как прячущийся по углам недобитый эсер.

Где-то в дальнем конце узкого, образованного выстроенными еще лет пять назад перегородками, коридора раздался топот голых пяток, и к замку прильнула пара детских рук. Открыла дочь, одетая, как на урок физкультуры – в майку и шорты, налетев с объятиями, повисла на шее. Грених почувствовал себя еще гаже – он никогда не отучится от скитальческой, неприкаянной жизни, не привыкнет к мысли, что его ждут, в нем нуждаются, любят просто так, без причины, он считал это незаслуженным счастьем и всеми силами ему сопротивлялся. Получался какой-то замкнутый круг, из которого не было видно выхода, только иллюзия спасения вечным побегом в никуда.

— Ты голодный? – наконец спросила Майка. – Четыре дня тебя не было! Будешь суп? Мы с тетей Верой днем варили.